Затмъ она толкнула открывшуюся ршетку, наклонила голову въ знакъ прощанія и, степенно ведя свой велосипедъ, стала подыматься по короткой алле, кончавшейся у подъзда замка.
Было половина восьмого. Треморъ уже забылъ маленькую велосипедистку изъ Зеленой Гробницы, когда онъ достигъ башни С.-Сильвера. Какъ и на площадк Жувелля, воспоминанія о боле далекомъ прошломъ осадили его.
Бдная, ненавидящая бдность, Фаустина Морель имла только одну мысль, одну цль — убжать отъ посредственной жизни, которая заставляла страдать ея гордость. Въ виду этой мысли и съ этой цлью въ ум, она смирила свою любовь къ роскоши и празднествамъ такъ же, какъ и свое кокетство, свою любовь нравиться; она избгала свта, она уединилась въ горделивомъ одиночеств, она съ великимъ мастерствомъ разыграла симпатичную роль молодой двушки, слишкомъ мало обезпеченной, чтобы думать о замужеств, слишкомъ прекрасной и пылкой, чтобы не любить, слишкомъ гордой, чтобы это показывать. Иногда, увлекаемая своимъ искусствомъ, заражаясь собственнымъ голосомъ, она могла, подобно нкоторымъ актрисамъ, трепетать настоящимъ волненіемъ, плакать настоящими слезами, заставлять блестть въ своихъ прекрасныхъ глазахъ настоящее пламя любви, но всегда ея искусный умъ, владя этой дланной искренностью нервовъ, пользовался ими, какъ средствомъ. Никогда она не любила Мишеля. Съ какой наивностью попался онъ въ западню, бдный простакъ, какое тогда было торжество для Фаустины Морель!… до того дня, когда она нашла лучшее.
— Она была недостойна моихъ сожалній, — повторялъ себ Мишель, — нтъ, она не была достойна такой великой чести: страданія честнаго и открытаго сердца… и однако…
Однако, въ этотъ самый часъ, въ тотъ часъ, когда онъ чувствовалъ себя вполн выздороввшимъ, посл того какъ долгіе мсяцы его мысли были свободны отъ воспоминаній о Фаустин, Треморъ не могъ отогнать былой образъ. Онъ его преслдовалъ, изящный, привлекательный, этотъ образъ, говорившій объ измн, страданіи, изгнаніи, но также и о вр, о юности, о любви.
Графиня Вронская не заслуживала слезъ. Она была честолюбива, ловка и холодна, расчетлива, но, въ представленіи Мишеля, идеальное созданіе, которое онъ обожалъ, — прекрасное, гордое, чистое, благородное дитя, любящая невста, изъ которой онъ создалъ свою музу, фею своихъ грезъ, — украсилось блокурыми волосами, улыбкой, волнующей прелестью графини Вронской, и онъ оплакивалъ ту фею, ту музу.
Ему хотлось бы увидать графиню Вронскую, какъ портретъ дорогой умершей, ему хотлось бы вновь найти въ ней олицетвореніе уничтоженныхъ временемъ событій, очень дорогого прошлаго… Къ тому же онъ зналъ мсто, день и часъ, гд могъ быть вызванъ сладостный призракъ.
Въ уединеніи башни С.-Сильверъ братъ г-жи Фовель перечелъ еще разъ письмо, полученное имъ, затмъ отвтилъ нсколькими строками, серьезно извиняясь, что не поддается любезной просьб, съ которой къ нему обращались, важно восхваляя непризнанную прелесть голубятни. Такъ какъ онъ не чувствовалъ себя въ особенно шутливомъ настроенiи, онъ упустилъ случай оцнить сумасбродный бракъ, проектированный Колеттой; зато онъ не упустилъ случая слегка коснуться намекомъ той встрчи, о которой она его извщала. Нкоторыя умалчиванія говорятъ слишкомъ много. Г-жа Фовель не должна была подозрвать волненія, причиненнаго ея письмомъ. Вертикальные знаки, которые выводилъ Мишель, отставивъ локоть, съ помощью четырехугольнаго кончика пера, становились соучастниками этой осторожности; онъ былъ выразителенъ въ своей банальности, этотъ крупный, корректный почеркъ, четкій, лишенный характера, къ которому, казалось, Мишель пріучилъ свою руку, боясь всякаго вншняго и осязаемаго обнаруженiя своей нравственной личности.
Долго, и не сводя безучастнаго взора, смотрлъ Мишель на только что запечатанный конвертъ, затмъ спряталъ свое лицо въ об руки и оставался такъ, можетъ быть для того, чтобы скрыть горячую краску, выступившую у него на лиц.
Черезъ день, утромъ въ пятницу, онъ ухалъ съ десяти-часовымъ поздомъ.
Мишель попалъ изъ спокойной свжести Ривайера и тишины башни С.-Сильвера въ парижскую лихорадочность и шумъ. Когда онъ вошелъ въ жаркую залу Оперы, которую въ эту минуту наполняли мдные звуки оркестра и гд золото декорацій, свтлые туалеты и сильно обнаженныя тла женщинъ взаимно отражались, сливались или терялись въ ослпительномъ свт, ему показалось, что онъ видитъ сонъ, тягостный и давящій, сопровождаемый тми странными, мгновенными, едва замтными ощущеніями, которымъ обманутый умъ придаетъ насмшливое и дразнящее значеніе и надъ которыми смешься при пробужденіи.
Занавсъ былъ поднятъ. Молодой человкъ не видлъ — или видлъ настолько неясно, что точное представленіе не могло запечатлться въ его мозгу, — людей, двигавшихся по ту сторону рампы; тусклые костюмы, сельскіе силуэты рабочихъ или крестьянъ двигались среди сельскихъ декорацій.
