Круглая площадка Жувелль — прогалина, гд изъ ниши, прислоненной къ стволу бука, улыбалась святая въ вышитомъ плать, съ челомъ, увнчаннымъ звздами, — была его любимымъ убжищемъ.
Трава, которую здсь некому было топтать, густо росла подъ деревьями, огромныя втви которыхъ почти соединялись, образуя куполъ; подл кустовъ расцвтали первыя фіалки, еще безъ запаха, но желанныя и дорогія провозвстницы весны. Мало-по-малу втеръ совсмъ стихъ. Ни одна вточка не шевелилась въ воздух, спокойномъ, отяжелвшемъ, черезчуръ тепломъ для этого времени года, исполненнаго неясныхъ общаній. Мишель бросилъ на мохъ свой темный плащъ и растянулся со вздохомъ удовольствія. Одно мгновеніе онъ глядлъ на потемнвшее небо, казавшееся срымъ сквозь переплетенныя втви, затмъ онъ открылъ книгу, принесенную имъ съ собой, но лишь за тмъ, чтобы вынуть нсколько голубыхъ листиковъ, вложенныхъ между страницами, на которыхъ выдлялся крупными остроконечными буквами изящный женскій почеркъ:
„Милый, дорогой братъ.
„Я теб пишу не съ тмъ, чтобы доставить теб удовольствіе, но съ тмъ, чтобы тебя побранить. Я сегодня утромъ говорила моему мужу: ршительно, болзнь увеличивается. Еще Бетюну куда ни шло хать запереться въ Ривайеръ съ конца марта, такъ какъ онъ тамъ что-то строитъ въ Прекруа… Но я не думаю, чтобы голубятня С.-Сильвера была доступна украшенію. Но тогда?… Если я не вмшаюсь, братишка, то въ одинъ прекрасный день ты проснешься монахомъ картезіанскаго ордена. Это было бы жаль!
„Ты, значитъ, скучалъ въ Париж? Нужно было пріхать къ намъ въ Каннъ. Сезонъ былъ чудесный! Май Бетюнъ разскажетъ теб о нашихъ карнавальскихъ безумствахъ. Всего только три недли тому назадъ она насъ покинула со своими малютками, вызванная въ Парижъ, гд она находится вроятно и теперь, по случаю болзни одной изъ своихъ старыхъ филадельфійскихъ знакомыхъ, миссъ Стевенсъ, проведшей также зиму въ Канн… довольно скучной особы! но… однако на чемъ я остановилась? Ахъ да, я теб попросту говорила, что хотла бы тебя видть здсь. Робертъ былъ бы въ восторг отъ твоего посщенія. Климатъ юга настолько излчилъ его гортань, что онъ съ жадностью изыскиваетъ случай, чтобы упражнять ее политическими спорами, а ты знаешь, я недостаточно сильна въ этомъ; твой племянникъ только и клянется святымъ отшельникомъ Треморомъ, а у Низетты глаза такъ и сіяютъ, какъ только произносится твое имя… Что касается меня, я умираю отъ желанія тебя расцловать. Вотъ уже шесть мсяцевъ, какъ я этого не длала… а мы оба съ тобой такіе любители писать письма, что до твоего послдняго письма мы перекинулись всего тремя письмами въ стил телеграммъ. Поэтому ты понимаешь, что у меня есть тысячи вещей, которыя необходимо теб разсказать… Моя голова полна проектовъ. Не смйтесь, милостивый государь, мн 32 года, я на 14 мсяцевъ старше Васъ и чувствую ужасную отвтственность; это существованіе Вчнаго Жида или пустынника теб совершенно не подходитъ, я хочу тебя женить, дорогой Мишель; я даже подыскала теб жену.
„Почему я не сижу подл тебя, на какой-нибудь изъденной червями старой кафедр башни Сенъ-Сильвера, облокотившись на старый столъ, заваленный пергаментами. Мн было бы такъ пріятно отвчать на твои вопросы: сколько ей лтъ, хороша ли она? Ей 22 года, братишка, и она хорошенькая, къ тому же ты ее знаешь. Ты ее видлъ у меня за обдомъ, кажется 6 лтъ тому назадъ. Въ сопровожденiи своей почтенной воспитательницы, боготворившей ее и нжно называвшей Занной, она провела въ Париж нсколько мсяцевъ, чтобы исполнить желаніе бабушки и изучить боле основательно языкъ, которымъ тамъ говорятъ и которому не выучатъ грамматики. Ты только что вернулся изъ какой-то варварской страны и собирался вновь отправиться въ Богъ всть какую. У меня было приглашено около полдюжины человкъ и между ними твой другъ Альбертъ Даранъ, читавшій намъ нчто въ род лекціи по археологіи, раскопкамъ, о Саламбо и о столькихъ скучныхъ вещахъ, что несчастное дитя заснуло, къ великому конфузу уважаемой воспитательницы…
