„Ты помнишь, не такъ ли? Но я сжалюсь надъ твоимъ любопытствомъ. Дло идетъ о дочери мистрисъ Джексонъ, о нашей маленькой американской кузин, о той сирот, бабушкой которой была наша тетка Регина. Вотъ уже во второй разъ она осиротла, бдная Занна! Ея единственный родственникъ дядя, усыновившей ее, умеръ въ прошломъ году. Она пріхала въ Каннъ въ декабр съ этой старой миссъ Стевенсъ изъ Филадельфіи, знакомой именно съ госпожой Бетюнъ, и сдлалась лектрисой этой послдней, не столько ради увеличенія своихъ доходовъ, сколько для того, чтобы чувствовать себя подъ защитой: странная вещь, когда подумаешь, что рчь идетъ объ американк! Эта молодая двушка — сокровище, мой дорогой Мишель! и добрая, сердечная! Правда, небогатая, — ты знаешь, что тетя Регина ничего не оставила, а наслдство пріемнаго отца боле чмъ скромно, но что теб изъ того? Ты никогда не удостаивалъ взглядомъ всхъ тхъ особъ съ прекраснымъ приданымъ, которымъ я тебя представляла… Однимъ словомъ, эта прелесть меня покорила, и мой энтузіазмъ могъ бы еще долго говорить по этому поводу, но я жду, чтобы окончить мою защитительную рчь, когда буду имть тебя подъ моимъ материнскимъ взглядомъ. Какое торжество, братъ, если бы моему сумасбродству удалось женить мудрость!…
„Кстати, насчетъ сумасбродства, угадай, кого я видла въ прошлый разъ въ Монте-Карло? Она была проздомъ, вдова и боле чмъ когда-либо очаровательная женщина. — Франко-русскій союзъ, мой милый, или другими словами графиню Вронскую. Графъ умеръ внезапно отъ кровоизліянія въ мозгъ, и такъ какъ онъ умеръ безъ завщанiя, красавица Фаустина возвращается въ Парижъ такой же бдной, какъ въ т дни, когда вы вздыхали, ты и она, подъ снью Кастельфлора. Это врно, что въ продолженіе семи лтъ она имла удовольствіе ухаживать за ревматизмами Вронскаго!
„Я, вполн естественно, воздержалась обратиться съ разговорами къ этому ненавистному для меня созданію, и вс эти подробности узнала отъ г-жи Вернье, влюбленной въ нее. Между нами, мн кажется, Вронскій не внушилъ Фаустин отвращенія къ браку, — что въ высшей степени удивительно, — и у нея большая охота выудить себ новаго мужа; и вотъ, немного утомленная Невскимъ проспектомъ, она явилась попытать счастья въ окрестностяхъ Булонскаго лса. Она можетъ закинуть новую удочку въ Опер будущую пятницу. Эта милая маленькая Вернье довела свою угодливость до того, что дала ей свою ложу. Видишь, я не довольствуюсь болтовней, я сплетничаю.
Мишель прочелъ внимательно отъ начала до конца это длинное письмо, изъ котораго онъ усплъ лишь просмотрть первыя строки, такъ какъ оно было подано ему въ ту минуту, когда онъ уходилъ. Проектъ его сестры вызвалъ усмшку въ его карихъ глазахъ. Женить его, да еще на иностранк, дальней родственниц, имя которой минуту назадъ онъ не былъ бы въ состояніи вспомнить!
Новая выдумка этой прелестной, сумасбродной Колетты!
Внучка тети Регины. На самомъ дл эти слова говорили слишкомъ мало.
Романическое замужество м-ль Регины Треморъ съ ученымъ филадельфійскимъ врачемъ, докторомъ Брукомъ, прибывшимъ въ Парижъ на конгрессъ, совершилось лтъ за пятнадцать до рожденія Мишеля; и такъ какъ появленія г-жи Брукъ во Франціи становились съ теченіемъ времени все рже и рже, Мишель видлъ тетю Регину одинъ только разъ уже вдовую, всю въ черномъ, съ лицомъ уже поблекшимъ, которое избороздили слезы, съ еще блокурыми волосами, которые упрямо продолжали виться подъ креповой шляпкой. Ее знали за небогатую, — лабораторія и клиники ея мужа поглотили столько денегъ!… Чувствовалось, что она утомлена Америкой и американцами, которые такъ же мало понимали ее, какъ и она ихъ. Однако раньше, чмъ возвратиться въ Филадельфію, гд была замужемъ ея единственная дочь, она сказала: „кончено, я больше не вернусь сюда“. И она боле не вернулась и писала лишь только черезъ долгіе промежутки. Она потеряла во время эпидеміи и зятя и дочь; наконецъ она умерла и сама, уставъ отъ жизни, не оставивъ на свт никого, кром внучки, 14-лтней двочки.
Это дитя, неизвстное европейскимъ родственникамъ, и была миссъ Джексонъ, маленькая Занна, дружески принятая г-жей Фовель въ Париж и которой она страстно увлеклась въ Канн шесть лтъ спустя.
Читая письмо г-жи Фовель, племянникъ тети Регины неясно представилъ себ неопредленный силуэтъ маленькой блокурой двочки, съ которой онъ не сказалъ и десяти словъ и которая дйствительно заснула въ гостиной однажды вечеромъ, когда, по своей тогдашней привычк, Альбертъ Даранъ говорилъ объ археологіи, а онъ, Мишель, погруженный въ мучительную думу, давалъ себя убаюкивать этому дружескому голосу, не стараясь вникать въ смыслъ произносимыхъ словъ.
