Мишель осмялъ себя за этотъ неудержимый порывъ инстинктивной нжности, подымавшійся въ его сердц къ этимъ плодамъ его мечтаній.
Одинъ моментъ у него промелькнула мысль усыновить ребенка, дитя одного небогатаго друга, но къ чему? Никогда онъ, благодтель, импровизированный отецъ, не будетъ владть сердцемъ этого ребенка, никогда не почувствуетъ онъ себя полнымъ обладателемъ этого существа, не ему обязанного своимъ существованіемъ, которое ему будетъ принадлежать только въ силу человческаго контракта. И уже заране ревность подымалась въ немъ.
Еще одна изъ слабостей его страдающей и несовершенной природы! Онъ былъ ревнивъ; „чудовище съ зелеными глазами“ часто его мучило. По ассоціаціи идей Мишель вспомнилъ то далекое время, когда онъ глоталъ слезы, которыя гордость его не позволяла ему проливать, потому что Колетта сказала одной подруг: „я тебя люблю такъ же, какъ моего брата “.
Онъ вспоминалъ дни, предшествовавшее и слдовавшіе за замужествомъ Фаустины, отчаяніе бшенства, когда жажда убійства возбуждала его до изступленія; онъ вспоминалъ свои ребяческія печали, обидчивость, въ которой онъ не сознавался, глухой гнвъ, — которые всегда сопровождали это чувство ревности, неодолимое и обнаруживавшееся въ немъ бурно, несокрушимо, одинаково въ любви и въ дружб, потрясало его существо, длало его поперемнно несправедливымъ и несчастнымъ.
Онъ думалъ: „Я созданъ, чтобы страдать и причинять страданія. Лучше, чтобъ я жилъ одиноко.“
Раньше, чмъ удалиться въ флигель, въ которомъ она жила, Жакотта, жена садовника, исполнявшая въ башн должность кухарки, пришла предложить Мишелю чашку липоваго чаю. Она нашла его за столомъ блднымъ, а обдъ нетронутымъ. Сначала онъ отказался, затмъ согласился выпить душистый отваръ изъ цвтовъ, собранныхъ въ парк годъ тому назадъ, и мшая машинально маленькой серебряной ложкой, онъ задавалъ вопросы Жакотт, разспрашивалъ ее объ ея старой матери, содержательниц постоялаго двора въ Ривайер, о ея сын, ухавшемъ осенью съ началомъ учебнаго года.
Онъ испытывалъ потребность говорить, слышать человческій голосъ, и многословная Жакотта не ограничивалась только отвтами, разсказывала безконечныя исторіи, въ которыхъ значительную роль играли кролики, куры, садъ и Тристанъ — лошадь Мишеля. Обо всемъ, одушевленномъ и неодушевленномъ, въ башн Сенъ-Сильвера она говорила почти съ тмъ же выраженіемъ нжности, какъ и слова: „мой сынъ“.
— Спокойной ночи и прекрасныхъ сновидній, сударь, — заключила она, удаляясь твердымъ, тяжелымъ шагомъ, заставлявшимъ дрожать на поднос чайникъ и фарфоровую чашку.
Молодой человкъ отправился спать въ свою старую большую кровать съ пологомъ. По сходству, забавлявшему его, добродушная болтовня доброй женщины напомнила ему внезапно обильныя рчи его друга Альберта.
Каждый годъ Даранъ нанималъ маленькій домикъ въ Ривайер. Мишель подумалъ, что славный малый вскор будетъ здсь, всегда такой добрый, такой врный, и онъ неожиданно почувствовалъ радостное спокойствіе.
Къ тому же, вопреки совершенно женской чувствительности и нервности, которыя поражали въ этомъ большомъ и сильномъ существ, Мишель не былъ лишенъ той нравственной энергіи, которая позволяетъ въ случа надобности преодолть себя и вырываться усиліемъ воли изъ безплоднаго и подавленнаго состоянія мыслей.
На слдующій день, разбуженный солнечнымъ лучемъ, пронизавшимъ оконныя стекла въ свинцовомъ переплет, онъ принялъ героическое ршеніе. Онъ открылъ настежь окна, далъ наполниться рабочему кабинету свтомъ, ароматами извн, затмъ, длая черновыя замтки или справляясь съ записками, перелистывая авторовъ и разбирая бумаги, онъ принялся за приведенiе въ порядокъ ужасающаго количества документовъ, собранныхъ имъ для его „Опыта исторіи хеттовъ“. Но къ вечеру его спокойное настроеніе было нарушено: ему принесли нсколько писемъ, среди которыхъ было одно, поразившее его сначала и затмъ вызвавшее очень сильное неудовольствіе.
Написанное незнакомой женской рукой, оно имло надпись: Прекруа, 2 апрля 189… и гласило слдующее:
„Милостивый Государь,
Ваше вчерашнее письмо меня очень удивило, мы такъ мало знаемъ другъ друга. Однако, врно намъ предопредлено не оставаться чуждыми другъ для друга, и принимая во вниманіе то, что я знаю о васъ, о вашемъ характер и мои наблюденія надъ обществомъ вашей страны, я могу лишь чувствовать себя польщенной вашимъ предложеніемъ и тмъ, что вы жертвуете ради меня вашими національными предразсудками. Даже признавая, что особенныя обстоятельства говорятъ въ мою пользу, я не забываю, что французъ вашего круга проявляетъ извстное мужество, женясь на двушк съ моимъ общественнымъ положеніемъ воспитательницы.
Можетъ быть мн слдовало бы васъ просить дать мн побольше времени для размышленій, можетъ быть вы найдете въ моемъ поспшномъ и почти ршительномъ отвт недостатокъ осторожности, женскаго достоинства?
