Она и Мишель терпливо ждали конца какого-то мучительнаго испытанiя; ничто ихъ теперь боле не разъединяло. Существовали ли на свт другія существа, кром нихъ обоихъ? Они этого не знали. Они любили другъ друга, они были одни подъ небомъ и передъ лицомъ моря.
Можетъ быть на слдующій день, или поздне, ихъ унесетъ корабль далеко отъ этого берега, гд прошедшее жило еще жизнью призрака, но они объ этомъ не думали. Они избгали думать о чемъ бы то ни было, они хотли освободить свой умъ отъ мыслей, слить свои души съ этой водой, со всми этими голосами, съ этимъ мракомъ.
— Мишель…
Это было почти дуновеніе, но это имя, произнесенное той, которая его не произносила уже столько лтъ, будило воспоминанія.
— Мишель, я отъ васъ скрыла… Сегодня вечеромъ у Черныхъ Скалъ я васъ уже замтила, затмъ, я васъ видла только что, когда вы спускались къ берегу… Моя мать была со мной; она знаетъ мое сердце, она поняла, что я желала, стремилась съ вами встртиться… Да, дйствительно, мн необходимо съ вами поговорить.
Не отвчая, Мишель посмотрлъ на молодую женщину, и его глаза заблестли въ полутьм.
— Мишель, — продолжала она. — Вы меня еще не простили, я не могу выносить вашу жестокость.
Тогда только онъ ясно вспомнилъ, что эта женщина, присутствіе которой ему было пріятно, причинила ему столько зла, и его охватилъ гнвъ.
— Вы думаете, — сказалъ онъ, — что мн было легко перенести страданіе, причиненное вами?
Она продолжала робко.
— Мишель, я была очень молода… и я страдала. О! если бы вы знали, что это такое — бдность, бдность, заботливо очищающая пятна съ шелковаго платья, изношеннаго до нитокъ; если бы вы знали это существованіе безъ радостей и безъ надеждъ бдной и честной двушки, имющей одинъ возможный жребій — работать, чтобы жить… чтобы не умереть съ голоду.
— Разв я вамъ предлагалъ бдность?
Странная улыбка скользнула по губамъ графини Вронской,
— Вы мн предлагали 60 или 80 тысячъ франковъ дохода, а графъ Вронскiй предлагалъ мн въ 15 разъ боле! Эта переспектива мн вскружила голову. Я была безумна, я думала, что съ деньгами можно все купить, даже счастье… Очень скоро, увы, я увидла свою ошибку… непоправимую…
Она говорила долго о разочарованіяхъ и пустот того существованія, которое ее вначал ослпило, какъ мало-по-малу восхищеніе богатствомъ и тмъ, что оно даетъ стало казаться ей пустымъ и какъ часто, въ часы сосредототоченнаго размышленія, она принималась сожалть даже о прежней бдности.
Мишель совсмъ не думалъ ее перебивать, онъ едва ее слушалъ или врне онъ слушалъ ея пвучій, притягивающій голосъ, не стараясь вникать въ смыслъ произносимыхъ ею словъ. Къ тому же она не говорила ничего такого, чего бы онъ уже не угадалъ заране, — условныя, неискреннія банальности; и онъ зналъ, что и въ этотъ разъ, если голосъ Фаустины становился задушевнымъ, а ея лицо такимъ трогательнымъ, то только потому, что она сама увлекалась совершенствомъ, съ какимъ играла свою роль, но онъ испытывалъ мучительное наслажденіе дать убаюкивать себя этому лживому, но очаровательному голосу.
Однако черезъ нсколько минуть у него вырвался усталый жестъ.
— Къ чему тревожить тни? — сказалъ онъ. — Достаточно одного слова; вы меня не любили.
— Выслушайте меня, Мишель. Вы были единственнымъ человкомъ, котораго я когда либо любила… но я не сознавала. Я не понимала… нтъ…
— А я васъ такъ высоко ставилъ! — прошепталъ онъ, не отвчая непосредственно на ея слова. — Ни одна женщина въ моихъ глазахъ, въ моемъ сердц не могла сравниться съ вами. Я себя считалъ недостойнымъ васъ, и вся моя жизнь была бы употреблена на то, чтобы заслужить вашу любовь… Вы были самая прекрасная, самая чистая и лучшая, я молился на васъ.
Графиня Вронская покачала головой.
— Вы меня обожали, — сказала она, — любили ли вы меня? Вы любили женщину, имвшую мои черты лица. Вы любили во мн вашу идею. Ахъ! зачмъ говорятъ, что любовь слпа? Она, напротивъ, проницательна, настоящая любовь! Недостатки характера, даже пороки видитъ она и гораздо лучше, чмъ бы ихъ увидли дружба или равнодушіе, настолько ея созерцаніе страстно; но она любитъ, не взирая на несовершенство, любитъ, пожалуй, ради него, потому что любитъ личность, а не отвлеченность, нчто сверхчувственное; недостатки же составляютъ часть личности, неотдлимы отъ опредленнаго образа жизни и мыслей, придаютъ ему отличающій его обликъ, наравн съ самыми удивительными качествами. Къ тому же можетъ быть — какъ парадоксально это ни кажется — любятъ дйствительно только тогда, когда, такъ сказать, удивляются своей любви, спрашивая себя: „но почему она?“… „почему онъ?…“ и не находя на этотъ вопросъ отвта, кром отвта избалованныхъ женщинъ или дтей: „потому что такъ!“ Вы меня никогда такъ не любили. Вы слишкомъ ясно сознавали это „почему“ вашей любви или, врне, вы его очень искусно изобрли. Затмъ, вы поняли ваше заблужденіе, и любовь исчезла вмст съ этимъ великолпнымъ, удовлетворявшимъ васъ объясненіемъ вашего увлеченія… Вы любили ангела, идеалъ, фею, и мн, право, кажется, что вы презираете женщину; право, такъ!
