Она опять замолчала, и волна еще громче пла въ ушахъ Мишеля. Рыбачьи лодки возвращались со свжей морской рыбой, видно было, какъ скользили блые паруса въ кругу свта, затмъ терялись въ полос тьмы, чтобы вновь появиться дальше въ дрожащемъ свт фонаря, вблизи порта.
Съ закрытымъ руками лицомъ, Треморъ, казалось, не слушалъ графиню.
Наступило тягостное молчаніе; наконецъ она спросила:
— Врно ли то, что мн говорили? Вы женитесь?
— Это врно, — отвтилъ онъ, не подымая лица.
— На американк?
— На моей кузин, миссъ Севернъ-Джексонъ.
— А! Я не знала, что у васъ есть кузина изъ Америки, — замтила молодая женщина съ легкимъ оттнкомъ насмшки. — Поздравляю васъ. Несомннно выгодно!
Онъ взглянулъ на нее почти жестко.
— Если вы намекаете на денежную выгоду, — сказалъ онъ, — ваша насмшка несправедлива. У миссъ Севернъ нтъ ничего.
Фаустина опустила глаза.
— Тогда, — сказала она, оставляя наступательный тонъ, который было приняла, и говоря съ глубокой грустью, — это она, наконецъ, ангелъ, фея?… и вы ее пылко любите?
Мишель такъ неожиданно повернулся къ молодой женщин, что она вздрогнула.
— Это обыкновенная молодая двушка, — сказалъ онъ, — и я ее не люблю; я женюсь, потому что я чувствую отвращеніе къ одиночеству и потому, что хотлъ бы имть семью, потому что я усталь отъ путешествій и хотлъ бы привязаться къ какому нибудь уголку земли, потому что я разбилъ свою жизнь и хотлъ бы попытаться возстановить ее на новомъ основаніи. Вотъ и все! Ахъ! Вы думаете, что для меня могутъ еще существовать ангелы и феи!
Гнвъ, поднявшійся минуту тому назадъ, вновь охватилъ Мишеля, боле раздраженный, боле сильный.
Въ то время, какъ Фаустина, безмолвная, слушала его, онъ вдругъ схватилъ ея об руки и произнесъ тихимъ голосомъ, страстное дрожаніе котораго онъ не былъ въ состояніи сдержать:
— Но вы, значитъ, никогда не понимали, до какой степени я васъ любилъ. Ахъ! Какъ я васъ любилъ! Какъ все мое существо вамъ принадлежало, какъ вы однимъ словомъ, однимъ взглядомъ, однимъ дыханіемъ, могли мною располагать; какъ мн хотелось унести васъ возможно дальше, жить только для васъ одной и быть увреннымъ, что вы будете жить только для меня; какъ я бывалъ ревнивъ, въ какое я приходилъ иногда отчаяніе и какъ я былъ глубоко правъ въ этомъ!… А я былъ рожденъ, чтобы любить такъ безумно, исключительно, страстно, но также и свято, и на всю жизнь, клянусь вамъ!… Тогда-то вы убили въ моемъ сердц любовь или вы ее настолько унизили, что я боле не люблю, никогда боле не буду любить.
Заглушенный крикъ мольбы или любви:
— Мишель…
И поблднвшая голова Фаустины, свободная отъ скатившейся назадъ шляпы, упала въ страстномъ томленіи на грудь Мишеля, ея прекрасные волосы касались губъ молодого человка.
И онъ уступилъ обаянію этого прикосновенія, его об руки обвились вокругъ безпомощныхъ плечъ, его губы погрузились съ наслажденіемъ въ эту золотистую массу волосъ, требовавшую его ласкъ… Затмъ онъ увидлъ западню; очень мягко, съ какой-то снисходительной и грустной деликатностью, онъ оттолкнулъ Фаустину, и долгій моментъ они стояли другъ подл друга, не смя говорить, съ глазами, обращенными на море.
Наконецъ, Фаустина прошептала:
— Вы меня боле не любите…
И съ той же скорбной мягкостью онъ отвтилъ:
— Нтъ.
Въ эту минуту, боле искренній и мене честный, онъ могъ бы сказать: „я не знаю“.
Воспоминаніе о бдной маленькой Занн не мелькнуло даже въ его ум, но онъ зналъ, что графин Вронской онъ не могъ вернуть любви жениха Фаустины.
Даже вря искренности молодой женщины, онъ понялъ бы, что былъ обязанъ по отношенію къ той прежней чистой любви, по отношенію къ себ, по отношенію къ Фаустин не любить съ кратковременнымъ упоеніемъ ту, которой онъ мечталъ отдать лучшую часть своей жизни и которую боле не уважалъ.
Графиня Вронская провела рукой по лицу, затмъ почти безсознательно, инстинктивнымъ женскимъ движеніемъ, она поправила свои волосы, свою шляпу.
— Прощайте, — сказала она.
— Прощайте, — пробормоталъ Мишель.
Ему хотлось добавить, что онъ желаетъ ей счастья, что онъ останется ея другомъ, но ему не хватало словъ, онъ пролепеталъ что-то непонятное, и свтлая фигура исчезла во тьм.
Мишель могъ бы думать, что это былъ сонъ, если бы онъ не ощущалъ еще на своихъ губахъ шелковистую мягкость золотистыхъ волосъ и во всемъ своемъ существ страстное волненіе этого единственнаго, минутнаго объятія.
Это былъ конецъ романа, и онъ, невольно оплакивалъ мелькнувшее видніе; ему бы хотлось задержать Фаустину, чтобы ее проклинать, но также и для того, чтобы ее еще видть и слышать, чтобы опьянить себя еще горечью разрушенныхъ упованій, сожалніями о счасть, котораго она не хотла дать… въ свое время.
Строфа поэта, любимаго особенно въ минуты глубокой затаенной грусти, пронеслась въ его ум и отозвалась въ сердц:
„Вы хотите знать отъ меня
„Откуда моя къ вамъ нжность?
„Я васъ люблю и вотъ почему:
„Вы напоминаете мн мою юность!“
Мишель не любилъ боле Фаустину, но она напоминала ему его юность; и когда она исчезла во тьм, подобно виднію, ему казалось, что онъ прощался со своей юностью.
На слдующій день — еще разъ — онъ покинулъ Францію.
