— Я не кокетка, мой милый; только я люблю веселиться, и я веселюсь, когда могу.
— А къ буфету, сколько разъ, да, сколько разъ вы ходили?
— Вы меня упрекаете въ томъ, что я ла?
— О! вы тамъ немного ли! вамъ совсмъ не было времени сть.
Миссъ Севернъ положила ложку на блюдечко, выпрямилась на стул и посмотрла прямо въ лицо Тремору:
— Вы пришли сюда сегодня утромъ, чтобы поссориться? — спросила она съ дерзостью, выражавшейся въ видимомъ движеніи ея подбородка и въ легкомъ дрожаніи ноздрей.
Онъ не пришелъ ссориться, о! нтъ!
Зачмъ, собственно, онъ пришелъ? За сочиненіемъ по этнографіи прежде всего, а затмъ, затмъ? онъ этого совершенно не зналъ; онъ былъ бы счастливъ, если бы кто нибудь ему это объяснилъ. Онъ могъ бы самъ отвтить, можетъ быть… если бы онъ зналъ.
За ссору онъ ухватился на-лету или врне онъ былъ подхваченъ ею; теперь онъ ей принадлежалъ и тломъ и душой, съ жесткимъ взглядомъ, рзкимъ голосомъ, съ раздраженнымъ умомъ, съ безпокойнымъ сердцемъ, со всей досадой этой ночи на устахъ.
— Я чувствую отвращеніе къ ссорамъ, Сюзанна, — отвтилъ онъ. — Я хотлъ только вамъ выразить мой образъ мыслей!
— Онъ такъ очарователенъ, вашъ образъ мыслей! Думаете ли вы, что только я одна смялась и разговаривала въ Шеснэ?
— Есть молодыя двушки и даже молодыя женщины, очень веселыя, прелестныя и пренебрегающія пошлыми похвалами разныхъ Понмори и Деплановъ; г-жа Рео, напримръ, разв она кокетка?
— Нтъ, она восхитительна, — согласилась откровенно Сюзи; — но Тереза — это совсмъ не то.
— Вотъ какъ, почему?
— Потому.
— Вы не можете этого сказать?
— Нтъ.
— О! я не любопытенъ! — сказалъ молодой челювкъ, гнвъ котораго глухо возрасталъ; — но увряю васъ, что если я васъ считалъ легкомысленной и поверхностной, то все-таки не до такой степени.
Сюзанна поблднла, она не забавлялась боле.
— Сказано грубо! — сказала она, сжавъ зубы.
Но Мишель продолжалъ, выведенный изъ себя, переступив границы, за что онъ при большемъ хладнокровіи презиралъ бы себя.
— Думаете ли вы, что они не возмутительны, эти танцы, которые заставляютъ въ продолженіе цлаго вечера переходить молодую двушку изъ объятій одного въ объятія другого? Знали ли вы, что вы позволяли говорить себ, увлекаемая опьяняющей музыкой, всмъ этимъ фатамъ, боле или мене возбуждаемымъ своими остановками у буфета?… Я ненавижу эти балы, я ненавижу эти вольности, допускаемыя ими, кокетство, которое они поощряютъ, а такъ какъ вы моя невста…
— Мишель, — перебила Сюзанна, дрожа оть ярости, — этотъ разъ подумайте о томъ, что вы хотите сказать!
— Ничего, кром правды, будьте въ этомъ уврены; я усталъ играть смшную роль. Я не требовалъ ни вашей любви, ни даже вашей дружбы…
— Мишель! — воскликнула молодая двушка съ сверкающими глазами, съ дрожью въ голос, съ сильно трясущимися губами. — Мишель, это недостойно, — что вы говорите! Вы отъ меня не требовали моей дружбы, но я у васъ просила вашей, и если бы вы мн ее дали, вы никогда бы, никогда не обошлись со мною такъ несправедливо.
Онъ хотлъ продолжать, но она не дала ему.
— Что я сдлала? — продолжала она съ какимъ-то смятеніемъ, въ гнв. — Зачмъ повезли меня на балъ, какъ не для того, чтобы я тамъ танцовала и веселилась? Вы говорите о легкомысліи! Что же я наконецъ сдлала? Васъ, значитъ, очень огорчаетъ, когда я довольна, когда меня хвалятъ… Ахъ! такъ вотъ какіе вы вс, мужчины, ревнивые изъ тщеславія, если не изъ любви!… послушайте, Мишель, это гадко, гадко!… Разв я васъ упрекала за то, что вы танцовали съ г-жей де Лоржъ, и однако я ее ненавижу, о! я ее ненавижу, эту женщину!
Все боле раздраженная, возбужденная, опьяняемая собственными словами, она говорила лихорадочнымъ голосомъ, котораго Мишель у нея не зналъ; вдругъ она оттолкнула столъ, спрятала голову въ подушки дивана и залилась слезами. Мишель быль сраженъ.
— Сюзанна, — пробовалъ онъ сказать, — плакать нелпо!
Но она не отвчала, вся потрясаемая рыданіями, со струящимися между пальцами крупными слезами.
— Сюзи, не плачьте…
Рыданія удвоились; это было громадное отчаяніе безпомощнаго, смятеннаго ребенка. Мишель колебался. Затмъ, самъ вн себя передъ этимъ горемъ, онъ всталъ на колни передъ молодой двушкой.
— Сюзанна, моя дорогая крошка, — умолялъ онъ, пробуя напрасно отвести руки, которыя она прижимала къ своему лицу, — вы мн причиняете большое горе. Вотъ уже два раза, что вы изъ-за меня плачете. Если я былъ слишкомъ строгъ, если я былъ неправъ, простите меня, моя бдная маленькая Занна, я не хочу, чтобы вы плакали…
— Мишель, — сказала она очень тихо, задыхаясь, — вы были очень злой.
— Но я этимъ очень огорченъ, я вамъ клянусь… не плачьте…
— Мишель, я не кокетка.
— Нтъ, мое дорогое дитя, нтъ, нтъ… это вс эти ничтожные глупцы вывели меня изъ терпнія.
— А вы, вы флиртовали съ г-жей де Лоржъ, — продолжала она, все еще не открывая лица.
— Г-жа де Лоржъ! О! если бъ вы знали, какъ она мн безразлична!
— Думаете ли вы, что… Депланъ, напримръ, для меня не безразличенъ?
— Надюсь, конечно, что да.
