Незакрытых дел – нет полностью

Родственники Ш. живут в Пеште, и некоторые из них, по его мнению, «искренние коммунисты», а некоторые – «неискренние». Поскольку он лично антисионист, ему поневоле пришлось вступить в спор с друзьями его родственников, когда он на три дня приезжал в Будапешт, чтобы сделать себе венгерское гражданство. О венгерской полиции у него сложилось на удивление хорошее впечатление, поскольку с ним лично они были «любезны и предупредительны». Несколько оттаяв (наверное, в ходе нашего третьего разговора), Ш. рассказал, что сразу после его возвращения в Израиль его пригласили в тель-авивский Шабак (Министерство внутренних дел) и некий З. М. (это, вероятно, всего лишь псевдоним) долго расспрашивал его, зачем ему гражданство социалистической Венгрии и что было бы, если бы его стали допрашивать в Пеште о военных секретах, – кому бы он остался верным, Израилю или Венгрии? По словам Ш., ответ он дал недвусмысленный: он против любой военной службы и не обсуждает эти темы ни в Израиле, ни где-либо еще, более того – поскольку он в этом ничего не понимает, он и не может обсуждать все это ни теоретически, ни практически. У Ш. возникло ощущение, что это, наверное, не последний такой допрос, хотя с тех пор прошло уже несколько месяцев.

Но мать способна организовать не только такие, вроде бы незначительные, встречи, она ведь хорошая девочка, первая ученица и с примерным рвением стремится удовлетворить все просьбы своих кураторов – я даже могу объяснить почему; за полтора года, прошедшие с тех пор, как я открыл это роковое досье, я только и делал, что ломал над этим голову, ломал и ломал, пока не нашел ответы, но сейчас еще не время открывать их читателю. Мать, вероятно, считала, что это дело никогда не обнаружится, но я уверен, что, если бы оно обнаружилось, она с открытым забралом взяла бы ответственность на себя. Как ни странно, будучи непримиримым врагом сионизма, она могла находить во всем этом нечто позитивное. О Габоре Боди[146] тоже, кстати, говорят, – и сам я так думаю, поскольку лично его знал, одно время он был моим другом, – что если этот блистательно умный человек взял на себя роль доносчика из каких-то личных или карьерных соображений, то этому во многом способствовали его левые убеждения – по крайней мере, такое впечатление создается по его отчетам и донесениям. Правда, на второй встрече, проходившей на конспиративной квартире, этот горе-Фауст хотел было отозвать свою подпись, поставленную под заявлением о вербовке. Куратор, который был ему очень симпатичен, заверил его, что эта бумага никогда не попадет в руки посторонних. А подпись он решил отозвать, когда, к его величайшему изумлению, через две недели после того, как он это порекомендовал, Иветту Биро[147] действительно отстранили от руководства журналом «Филмкультура». Габор, видимо, думал, что может говорить все что угодно без каких-либо последствий. Какое заблуждение! Зато он получил задание еще теснее сдружиться с Иветтой Биро. И все свои силы бросил на то, чтобы это задание выполнить.

Как бы то ни было, в Израиле мать мобилизовала свою младшую сестру – то есть уговорила мою тетю навестить вместе с ней своего бывшего ухажера и старого товарища Цви Элпелега, который, как явствует из ее подробного и основательного донесения, довольно высоко поднялся в израильской военной и гражданской иерархии, а тетя и мама, девицы Ави-Шаул, считались в Палестине времен британского мандата легендарными красотками, и бывший ухажер, подполковник в отставке, едва ли мог сказать «нет», когда ему позвонили; он тотчас пригласил их к себе на ужин: