– Что? – Голос Болана похрипывает от дыма. – Мэл, ты в порядке?
Мэллори опускает глаза. У нее под ногами здоровенная винтовка, прихваченная вместе с той девицей.
Мэллори поднимает ружье, вертит в руках, будто не слишком понимает, что это такое.
– Большой, – произносит она.
Дорд все стонет, никак не может откашляться, цедит грязную брань.
– Аж затылок опалило, – добавляет он.
Мэл смотрит в затылок Дорду, наводит винтовку на спинку его кресла и сдвигает предохранитель.
– Мэл? – окликает ее Болан. – Мэл, ты что…
Она спускает курок.
Выстрел пробивает насквозь спинку, Дорда и то, что осталось от ветрового стекла. У Дорда взрывается живот под грудиной, дым завивается струйками вокруг траектории пули.
Дорд, ахнув, обвисает на предохранительном ремне. Кровь заполняет дыру в его груди и льет через край, пятная белую рубашку на животе. Болан хочет выкрикнуть: «Какого беса, Мэл?», но та с резким «клик-клак» взводит курок, поднимает чуть выше и снова стреляет.
На этот раз пуля выходит между ключицами, захватывая часть шеи. Дорд валится вперед, заливая кровью серый гладкий ремень безопасности, и больше не шевелится.
Мэллори смотрит на Болана. Что-то у нее с глазами – в них что-то трепещет или мелькает, как в наполненном мошкарой абажуре.
– Мэл? – зовет Болан.
Взведя курок, она наводит ствол на него. Последнее, что он видит: черный глаз дула, ее рука и завиток дыма.
Мона приходит в себя от взрыва. Сперва относит его к той чертовщине, что проделывает с ней Первый, но тут же слышит крики и кашель. Что бы ни случилось с ней, что бы там ни задумал Первый, что-то пошло не так.
Куда, черт побери, ее занесло? Куда бы ни занесло, тут темно. Она шарит вокруг себя, нащупывает под одеялом что-то твердое, круглое и почти сразу распознает предмет.
«Так-так, – соображает она. – Я в багажнике. Положение… не из лучших».
Что тут же и подтверждается звуками выстрелов. Не узнать этот звук невозможно: палит крупнокалиберная винтовка, может, ее собственная, которой в багажнике рядом не обнаружилось. Крик срывается на высокую ноту – кто-то поймал пулю. После нового выстрела крик обрывается, и это очень, очень плохой знак.
Кто-то что-то спрашивает. И винтовка стреляет еще один, последний раз.
Тишина. Мона ждет хороших звуков. Может, даст бог, звука сирены.
Но это же Винк. Она не припомнит, когда в последний раз слышала сирену. Да хотя бы видела патрульную машину.
Чуть поскрипывают рессоры – видимо, кто-то в машине передвинулся с места на место. Пищат по-цыплячьи пружины сиденья, гнусаво щелкает дверная ручка, и по асфальту, приближаясь, стучат шаги.
Не слишком понимая, чем это поможет, Мона изображает обморок.
Над ней появляется полоска света. Чуть-чуть приоткрыв одно веко, Мона разглядывает женщину, довольно миловидную, но в сомнительной пристойности наряде. Ее Мона видит впервые, зато сразу узнает трепет движения в ее глазу, где никакого движения быть не должно.
Женщина, хмыкнув, захлопывает крышку багажника.
Шаги явно удаляются. Вот их уже не слышно вовсе.
Наступает тишина.
Тишина длится очень-очень долго.
И Мона говорит:
– Ни фига себе.
Миссис Бенджамин не слишком разбирается в технике первой помощи, но общие принципы, кажется, усвоила: что внутри тела, то внутри и должно оставаться. А если оставаться не хочет, надо заставить и удержать на месте бинтами и пластырем.
С виду просто, но на деле оказывается и сложно, и мучительно. Она не прочь была бы получить помощь от Морти Кауфмана, владельца соседней аптеки, но тот, в семь часов утра застав свою аптеку взломанной, да еще и миссис Бенджамин сидящей на полу и заливающей его кровью из дюжины ран, залепленных марлей в медных пятнах, предпочел молча попятиться и удрать без лишних слов.
В сущности, миссис Бенджамин его не винит. Вид у нее непрезентабельный. А она терпеть не может выглядеть непрезентабельно.
Поэтому, заслышав шаги на улице, она отстраненно и не без тревоги ждет реакции пришельца. И удивляется, когда гостья – тоненькая женщина в такой короткой юбке, что первая миссис Бенджамин («настоящая») умерла бы от стыда, – просто осматривает ее с удивительно равнодушной улыбкой и произносит:
– Еще жива, как я вижу.
– Что? – удивляется миссис Бенджамин. – Да, я еще жива. И всеми силами стараюсь такой и остаться. Кто вы?
– Не узнаешь?
– Нет. Нет, не узнаю.
– Ну а я узнал, – говорит женщина и входит в аптеку. В ее движениях какое-то нагловатое самодовольство: так неспешно движется кошка, загнавшая мышь в угол и наслаждающаяся своей властью. – И все эти раны узнаю. Как не узнать? Моя работа.
Миссис Бенджамин внимательно щурится.
– Нет…
– Я же говорил, что мне не впервой умирать, – объясняет женщина. – Надо было слушать. Ты не сумеешь меня убить. И никто другой. Не дозволено.
– Кто ты?
– Всего лишь член семьи. Готовый заняться семейными делами, раз уж старшие впали в спячку. – Она холодно улыбается. – А ты мне поможешь.
