– Очень может быть, – утомленно отвечает старуха. – Полагаю, все… тебя увидят. Еще как увидят, милая моя.
– В каком смысле?
Миссис Бенджамин кашляет, клонится вперед. Одна рука ее играет с ниткой жемчуга на шее, мажет жемчужины красным.
– Ох, жаль, что… сейчас не ночь.
– Ночь?
Старуха клонится ниже, еще ниже.
– Да. Любила… смотреть на звезды.
Струя крови иссякает, тело замирает. И где-то далеко гремит гром.
– Умерла? – спрашивает, появившись из-за «чарджера», Грэйси.
– Угу, – кивает Мона. – Насколько такие, как она, могут умереть. «Такие, как мы, – мысленно поправляется она. – Интересно, испусти я дух, тоже перезагружусь в чужое тело?… Может, и нет». – Ты цела, Грэйси?
– По-моему, да.
– Головой не ударилась, ничего такого? Руки-ноги нормально шевелятся?
– Да, я…
Девушка смолкает.
Поверх гула слышен другой звук – слабый скрипучий визг, словно кто-то налегает на проржавевшие дверные петли.
Плач. Плач младенца.
– Господи! – подхватившись, Мона бежит к «линкольну».
Посреди заднего сиденья шевелится что-то, завернутое в тряпье.
Нырнув в машину, Мона отбрасывает тряпки. Она уверена, что малышка ранена, ведь у Моны вечно что-то идет не так, и сейчас тоже наверняка, ведь верно, но…
Малышка сама сбрасывает пеленки. Мона с удивлением отмечает – не новорожденная. На вид месяцев шести или семи. И при виде Моны девочка с явным облегчением вскидывает к ней ручонки и заходится плачем.
Мона подсовывает под тельце ладони (господи Иисусе, какая маленькая!) и поднимает. Малышка вовсе не ослабела, не обессилела и, приподнявшись на руках, обхватывает Мону за шею… (Мона не верит себе) обнимает.
Обнимает. Дочка ее обнимает.
«Она приняла меня за свою маму.
Я и есть ее мама».
Мона велит голосам в голове заткнуться, но не может удержаться от смеха, смешанного со слезами.
К машине опасливо приближается Грэйси.
– Что это? – приглушенным голосом спрашивает она.
– Это моя малышка, – говорит Мона. И, произнесенное вслух, это становится правдой. – Моя дочурка. Моя родная дочь.
– Как же это? – Грэйси положительно ошалела.
А Мона не находит ответа.
– Она ранена? – спрашивает девушка.
– Нет. По-моему, просто напугалась. Это не ее кровь.
Грэйси озабоченно осматривает похныкивающую малышку.
– По-моему, вы говорили, что лишились ребенка… или что-то такое.
– Да.
– Как же это ваша дочка?
– Не знаю. Не умею объяснить. Просто… она моя.
Малышка опасливо выглядывает из-за плеча Моны.
– Она точно думает, что вы ее мама, – отмечает Грэйси. – Слушайте, по-моему, сейчас это не главное. Эти…
Мона выглядывает из машины: реки ужастиков уже дотекли до половины склона. Она понятия не имеет, что они станут делать, добравшись до Винка, но предпочла бы при том не присутствовать.
– Надо уезжать, вот что, – говорит она.
– Из Винка?
– Ну да.
– Никак! Из Винка никто не уезжает!
– Я раз выехала. Когда черным ходом пробиралась в Кобурнскую. Пришлось покинуть город и вернуться обратно.
Она, подтянувшись за дверцу, выбирается из машины, прижимая к груди малышку.
– Пошли в «чарджер». Надо просто ехать к…
Отдающийся по Винку гул перекрывается новым звуком. Невероятно,
Похоже, думает Мона, на жужжание этих, из Винка, только намного, намного громче.
– Что это? – спрашивает Грэйси.
– Не знаю.
Но Мона уже видит, как изменился ландшафт. Неуловимо, пальцем не укажешь, но она ловит себя на том, что смотрит на юг, туда, откуда впервые въезжала в долину, за плакат с башней-антенной над плато. Взгляд останавливается на одной из гор, и теперь она видит.
«Не бывает», – думает она.
– Что? – недоумевает Грэйси.
– Ш-ш-ш, – вскидывает ладонь Мона.
Грэйси подходит, останавливается рядом.
– Что там? – уже тише повторяет она.
Поток детей редеет. Все вышли, догадывается Мона. А вот не показалось ли ей?…
Опять! И Грэйси тоже увидела, ахает.
– Это что… гора шевельнулась?
– Да, – медленно отвечает Мона, – шевельнулась.
Глаз отказывается признавать движение такого масштаба, но это не обман зрения: прямо перед ними верхняя половина горы самую чуточку приподнимается и падает на место. Сдвиг неровный, скособоченный: левый склон кренится и съезжает сильнее правого. Вывернутые с корнем деревья спичками ссыпаются вниз. Огромная туча пыли заслоняет небо.
– Землетрясение? – спрашивает Грэйси.
– Нет, – отвечает Мона. – Нет, не думаю.
Опять, еще сильнее. Моне приходит в голову, как кто-то вслепую бьется в дверь, рвется наружу во что бы то ни стало, и…
Гора не взрывается, как ждала Мона: это не выброс, не прорыв. В какой-то момент вершина снова приподнимается, но не падает на место, а опрокидывается, медленно, как крышка ящика на петлях, откидывается все дальше и дальше – целая гора заваливается назад, тонны, тонны земли и камня. Пыль наполняет воздух, волной цунами несется на городок. Как будто вся горная цепь стояла на ковре, и кто-то его выдернул…
Нет. Нет, не выдернул. Приподнял, вытолкнул вверх. Будто горы стояли на чьей-то спине…
