И вот она уже видит – приземистую длинную черную коробочку, одну на целую полосу, всего в нескольких сотнях ярдов впереди.
«Линкольн». Определенно, «линкольн».
– Я их вижу, – говорит она.
Но, нагоняя «линкольн», она отмечает еще одну странность. Впереди, за городом, довольно высокий крутой взгорок: та самая гора, с которой спускалась Мона, въезжая в Винк. В другое время Мона не удостоила бы ее второго взгляда, но сейчас сразу заметно, что с ней не так: кажется, весь склон усеян маленькими отверстиями, из которых, словно нефть, сочится что-то темное, подвижное. Но с каждым новым взглядом Мона все ясней понимает, что это не жидкость, а множество текучих…
Тел. Форм. Ползучих, неуклюжих тел, длинной слизистой рекой льющихся вниз по склону. В реке различаются извивающиеся шеи, гибкие конечности, черные, серебристые, блестящие хитином…
– Это еще что за дерьмо? – цедит Мона.
Миссис Бенджамин, подавшись вперед, заслоняет глаза от света.
– Ого, – говорит она. – Это, сдается мне, дети.
– Что-что?
– Ты знаешь, что многие из моих родичей скрывались в лесах и горах? В последние дни все они, кажется, зарылись в пещеру. А теперь, похоже, выходят… все разом. И направляются к городу.
– И что это значит? – спрашивает Мона.
Миссис Бенджамин растирает себе висок.
– Если уж гадать, – отвечает она, – я бы сказала: неотвратимость Матери.
– Неотвратимость? В смысле она идет? Уже идет?
– Да.
В зеркале заднего вида Мона находит вершину столовой горы: она уже готова увидеть на ней гигантскую непомерную тушу.
– Где же она? На каком расстоянии?
– Попробуй ухватить огонек свечи…
– Господи, – шепчет Мона.
Мир над миром над миром, слоями… и сквозь них всплывает Мать, поднимается, как морское чудовище, ломая лед…
– Мона, что делать? – спрашивает Грэйси.
Они сокращают дистанцию до «линкольна». Мона видит в окнах множество теней. И у кого-то из них ребенок. Возможно, ее ребенок.
Мона размышляет. В кармане у нее с дюжину крупнокалиберных патронов и в рюкзаке еще полсотни.
– Вы пристегнулись? – спрашивает она.
– Нет, – хором отвечают сзади.
– Тогда держитесь за что-нибудь, – приказывает Мона, – а если что, расслабьтесь.
– Если ч… – договорить Грэйси не успевает.
Мона направляет машину на пустую полосу.
Перебрасывает рычаг с четвертой на третью.
Скрежещет мотор. «Чарджер» огромной кошкой прыгает вперед.
Они пролетают мимо «линкольна». В окне мелькает лицо врача – похоже, тот несколько раздражен ее техникой вождения.
Мона прикидывает дистанцию и топит тормоз, одновременно отключая привод.
«Чарджер» взвизгивает весь: колеса, мотор, миссис Бенджамин и Грэйси. Кроме Моны, довольной точностью расчета.
Машину заносит при остановке, и «чарджер» перегораживает дорогу «линкольну», оставив ему довольно дистанции для торможения, но не позволяя уклониться или развернуться.
Распахнув дверцу, Мона выскакивает на дорогу с винтовкой в руках, падает на колено и наводит прицел точно на водительскую дверцу «линкольна». Ей слышно, как за пассажирской дверцей распутывают руки и ноги Грэйси и миссис Бенджамин (в другой раз Мона сманеврировала бы так, чтобы поставить машину между собой и «линкольном», но прикрываться подростком и старухой не решилась).
Врач выглядит неподдельно обеспокоенным действиями Моны. Он не бьет по тормозам, не пытается удрать через парк – он обозначает фарами остановку и выходит из машины. На лице у него написано: «Ну и к чему это?»
– Милостивый боже, – обращается он к Моне. – Кто же так ездит?…
Он не заканчивает фразы, потому что Мона стреляет ему в икру.
Врач, видимо, совершенно незнаком с концепцией ранений: он с любопытством рассматривает свою залитую кровью ногу, пока та не подламывается под ним. От удивления он даже не вскрикивает. Зато за спиной у Моны вопит Грэйси.
Мона ловит себя на мысли: «Девочке пора бы и привыкнуть».
Больше она не тратит ни секунды: перезаряжает и наступает на «линкольн». Она помнит, сколько в нем народу. Вопрос лишь времени – когда они…
Пухлая темноволосая коротышка выскакивает из машины и бежит на нее – бежит не шутя, пригнув голову. Мона понятия не имеет, кто она такая, но все равно всаживает пулю в правое бедро, отчего женщина кувырком валится наземь.
Мона идет дальше. Она бы всадила пулю и в ветровое стекло, чтобы выпугнуть остальных, но боится, что разлетевшиеся по машине осколки ранят ребенка.
– Вылезайте! – орет она.
И до одури боится, что они повредят малышке, хотя и знает, что не повредят – девочка им
– Вылезайте на хрен! – орет она.
Открывается вторая задняя дверца.
Мона наводит на нее прицел.
Но, увидев следующего, слабеет, опускает ствол.
– Боже мой, – тихо вырывается у нее.
То, что появляется из второй дверцы, – не человек. И близко не лежало. Скорее это похоже на выгнувшего спину, скрюченного омара: черные хитиновые пластинки панциря изгибаются назад, образуя подергивающееся полушарие. Под панцирем видны десятки, если не сотни, тонких, как волосинки, ножек или ложноножек, и каждая бьется так, словно наделена собственной волей.
