– Стой, черт побери, – приказывает она. – Я вооружена.
Он подходит и останавливается наконец всего в десятке футов от машины. Смотрит на нее, потом на порванную в клочья покрышку, оглядывается на дорогу.
– Похоже, вы в затруднении, – произносит он тихим, спокойным и чуть высоковатым для него голосом. И невнятно – будто каша во рту.
«Так говорят глухие», – думает Мона.
– Мне показалось, я что-то слышал.
– Держите руки так, чтобы я их видела, сэр, – сердито требует Мона.
– На этих дорогах с шинами беда.
– Руки, – повторяет Мона. – Руки!
Улыбнувшись, он достает руки из карманов. Пустые.
– Руки-руки, – повторяет он, как не слишком понятную шутку. – Я пришел помочь.
– Поможете, если уйдете обратно.
– Вы всегда так злитесь на тех, кто хочет вам помочь?
– Нет, зато злюсь, когда налетаю на подложенные шипы и чуть не врезаюсь в дерево.
– Шипы? – Мужчина опять оглядывается на дорогу. – Это они там?
– Да, – отвечает Мона, – и, честно говоря, сэр, мне трудно признать за совпадение, что вы оказались рядом, когда я чуть не слетела к черту с дороги.
Он улыбается, в глазах рубиновый отблеск задних фар.
– Куда смотрите? – осведомляется сбитая с толку Мона.
– Мы уже встречались, – говорит он.
– Нет, не встречались.
– Встречались. Мне знакомы очертания вашего лица и свет в глазах. Я вас знаю. И вы меня знаете.
– Ни хрена подобного. Я бы вас запомнила.
Глаза его собираются в щелки, но улыбка не уходит.
– Может быть, и нет, может быть, мне вас кто-то описывал, давным-давно… Вот уж не думал встретить вас на здешних дорогах. На этих темных дорогах. Они много куда ведут, дороги. Если идти по ним и идти, многое найдешь.
– Так вы идите себе и идите, пожалуйста.
– Что вы здесь делаете? – мягко спрашивает он.
– Уходите, – говорит Мона. – Просто поворачивайтесь, идите, и уйдете. Не так уж трудно.
– Как вас зовут? – выспрашивает он. – Откуда вы? Вы не здешняя. Так откуда?
– Поворачивайте. И уходите.
– Вы ведь побывали в его доме?
Мона глотает слюну, но молчит.
– Да, – говорит он. – Знавал я одну женщину, храбрую, сильную и красивую. Мы потеряли ее за горизонтом. Она ушла и ушла, и я только раз с тех пор видел ее, одну грустную минуту. Потому что она умерла. Умерла за вас. За меня. За нас. За всех.
Мона старается не замечать, как дрожит луч ее фонаря.
– Я хотел бы ее вернуть, – говорит он. – И, думаю, вы тоже хотите.
– Отвалите на хрен, – цедит Мона.
Он чуть подается к ней.
– Она шепчет мне из глубины земли. Обернулась вокруг хребта горы. Не теряйте надежды. Она не совсем ушла. Она всего лишь спит. Она ждет вас. Она ждала вас с самого начала.
– Вы меня с кем-то путаете, – говорит Мона. – А теперь убирайтесь к черту, или буду стрелять, а это офигенно больно.
– Я могу показать. – Он протягивает ей руку. – Возьмите меня за руку.
– Мистер, вы что, не слышали? Отвалите, не то завтрашнего дня не увидите.
– Вы не сумеете мне повредить, – говорит он. – Мне ничто не может повредить. Я столько раз умирал. Столько раз уходил в звездные поля. Я истлеваю во множестве могил, даже сейчас. Ничто мне не повредит.
– Тогда вы не прочь насчет пули в колене? – осведомляется Мона и направляет «Глок» ему в ногу.
– Я мог бы вам показать. – Его голос остается мягким и ровным.
Мона крепче сжимает «Глок».
– Я столько мог бы вам показать. – Мужчина делает шаг вперед, его глаза странно сияют.
И в миг, прежде чем он делает второй шаг, Мона поклясться готова, что видит в его глазах – или, может быть,
Она в таком ужасе, что и не замечает, как стреляет пистолет. Даже завороженная увиденным до оцепенения, Мона не сбивает прицела: кожа у него над коленом, там, где сухожилие четырехглавой мышцы соединяется с коленной чашечкой, взрывается. Мужчина тихо крякает (Мона невольно отмечает, что звук этот выражает не боль, а удивление, словно он говорит себе: «Как же это неудачно вышло») и ничком падает на землю.
Только падает не до конца. Подставляет другое колено, удерживается и, всем телом потянувшись вперед, хватает ее за правое запястье.
Молния, мир освещается голубой вспышкой, и Мона слышит его голос: «Я могу показать».
Она стоит на дороге, но мир теперь серый, тонкий и зыбкий, словно вылеплен из тумана и дымки. Рядом темная фигура, удерживающая ее за руку, но Мону занимает не она: ее внимание поглотил окружающий мир.
Она видит бледные очертания деревьев, кустов и холмов, но местами картина изъедена оспинами и наполнена яркой светящейся голубизной, словно в холмах скрыты мощные прожектора. Все они светят прямо вверх, в небо, пронзают облака и поднимаются к темным небесам.
Или, думает она, эти места освещены чем-то над облаками? Не совпадение ли тут с ее прошлым видением? Не молнии ли змеятся, стекая в эти точки?
Но от мерцаний на склонах ее взгляд понемногу сбегает на прозрачное видение города в долине. Мона смотрит сквозь него, за него, под него и, осознав это, видит, что земля под городком и даже под горой не сплошная.
