Буквы П, РИ, Х – сорваны с парикмахерской. От «магазина мод» осталось ОД и отдельные И, Н. Дальше по улице разбросаны О, ЧЬ, Ю.
– Ох, брат, – вздыхает Грэйси, ухватив себя за переносицу.
Вечно он выбирает такие странные способы общаться. Сколько раз Грэйси просила хоть изредка обходиться письмом. Он не слушает. Он не мастер слушать.
«Пришла ночь, о святая благословенная Матерь Божья, пришла ночь, и с ней все, что приходит ночью: дрожь и шепот, огонь в жилах и слезы на щеках, минуты (или часы, а может, и месяцы) несчастья, растянувшиеся под немигающим взглядом натриевых ламп. О, – говорит себе Бонни, – о боже мой, о, эта ночь, настоящая ночь, вечная ночь. Я уж думала, она в этот раз не придет».
Каждое утро, поднимаясь, Бонни говорит: «Что ж, вот и все, наконец все прошло. Ночь минула и никогда больше не придет. Откуда взяться ночи в розовом кипящем рассветном небе? При таком небе, что ж, ночи просто не может быть. Когда наверху такое, ночи нигде нет места».
Бонни, конечно, понимает, как это глупо, и это хуже всего, она ведь сознает, еще как сознает, что в ее мозгу повреждено что-то важное, и ей теперь не удержать небо на положенном месте, и землю на положенном месте не удержать (стены, слава богу, пока более или менее стоят где стоят), и она так часто забывает, где находится. Вроде как знает – знает свою нищенскую квартирку в блочном доме с перегоревшими лампочками под «живой огонь» и вечным запахом подгнившей картошки (и неизбежными мухами), – но с тех самых пор, как взялась услужить милой подружке Мэл, она чувствует, как все ускользает. День и ночь, длительность часа не связаны друг с другом – смешиваются, как лопнувший в глазунье желток.
А может быть, дело не в услугах. Может, это от ее грязных привычек, когда коснешься сгиба локтя волшебной палочкой и кажется, кто-то вдул в ноздри клубящееся облако волшебной пыльцы.
Она точно не знает. Может, того и другого понемножку.
Так жалко. Плакать хочется, до чего ей это ненавистно. Плачь, плачь. Плачь, плачь, плачь по бедняжке Бонни.
В дверь стучат, и бедняжка Бонни, поднявшись, идет открывать, и припадает глазом (зрачок как прокол от булавки) к щелке, и шепчет: Кто там?
И голос из-за двери отвечает: «Это я, Мэл, глупышка, открой дверь».
Бонни совсем не хочется впускать Мэл. Квартирка принадлежит ей и больше никому, поэтому она совсем чуть-чуть открывает дверь и неловко протискивается наружу. Тщательно прикрыв ее за собой и заперев.
– Господи, – говорит Мэл, – что ты с собой сделала?
– Ничего, – отвечает Бонни.
– Девочка, взгляни на меня. Смотри на меня, девочка.
Бонни, надувшись, смотрит на нее.
– Иисусе, – говорит Мэл, – что это с тобой? Ты мылась?
– Мылась? Сегодня?
– Хоть когда-нибудь. Этим утром. Вчера утром.
Бонни только плечом поводит. Для нее каждое утро – новый старт, полная перезагрузка. Сегодня, вчера, завтра ничего не значат.
– Боже милостивый, Бонни, – говорит Мэл.
– Это не так плохо.
– Это нехорошо.
– Сдается мне, это так плохо, – говорит Бонни и смотрит на Мэл. – Сегодня не хочу, – добавляет она.
Мэл прислоняется к стене и стирает с губ лишнюю крошку помады. Уныло разглядывает Бонни и цедит:
– Ах вот как?
Бонни следит за ней. Вбирает ее длинное стройное тело, так легко заполняющее облегающие брюки хаки и темно-зеленую блузку. В Мэл есть все, о чем мечтает Бонни. Сила, ум, сексуальность. Причем сексуальность не пухлой девчушки, а такая, будто она только что из койки, словно говорит: «Я свое получила, и будь что будет». Такая надменная умная уверенность дается только пониманием, что каждый из присутствующих мечтает тебя поиметь. Хотелось бы Бонни попробовать, каково это.
– Ненавижу, – говорит Бонни.
– Что? – спрашивает Мэл.
– Ненавижу. Как я ее ненавижу.
– Что ненавидишь?
– Ночь. Ночь и место, где оно живет. Мне опять туда, так? Ты меня туда заберешь.
Мэл молчит.
Бонни говорит:
– Нам под землю, туда, где живет ночь. Я знаю. Это ничего. Просто… просто я это ненавижу. Так ненавижу, Мэл.
– Ночь там не живет, – возражает Мэл. – Там просто… а, не важно. Идем. Идем в машину.
– Не пойду. Не хочу, Мэл. Ненавижу.
– Пойдешь, – говорит милая подружка Мэл. – Захочешь.
– Почему это?
Мэл лезет в карман, нашарив что-то, достает.
– Потому что я с подарком, – говорит она.
Бонни берет пакетик. Там много, он полный-полный. Хватит на много дней. Столько милая подружка Мэл ей еще не давала. Только почему это, удивляется Бонни, рука, протягивающая пакетик, дрожит? Мэл не из тех, кто дрожит.
– Как много, – говорит Бонни.
– Да.
– Почему так много?
– А ты как думаешь?
Бонни размышляет над вопросом. Спрашивает:
– Потому что в последний раз?
– Да, – говорит она. – Да, ты угадала, детка. Это в последний раз.
– Ох, слава богу. Слава, слава богу.
– Значит, идешь?
– Да, да. Иду.
– Надень ботинки. Тебе помочь?
Бонни кивает.
– Ах ты господи, – приговаривает Мэл, с трудом втискивая ступни Бонни (почерневшие пальцы, желтые ногти) в кеды. Бонни подвывает. – Перестань, – просит Мэл.
– Я не нарочно.
– Нарочно, – говорит Мэл.
– Вот и нет.
– Мне уже все равно. Все равно. Идем.
