На другом конце провода повисла тишина.
- Ты там?
- Ты сказала ничего не говорить.
- Я имела в виду о последней ночи.
- Хорошо. Давай посмотрим. Моя мама решила запустить мюзикл «Оклахома!» в своем театре. Я пытаюсь отговорить ее от этого. Кто-нибудь слышал об «Оклахоме!» в Вайоминге [48]?
- Все говорили об этом? - спрашиваю я. - После того как мы ушли?
Она замолкает на минуту, а затем быстро меняет тему:
- Сегодня была хорошая погода. Почти как летом.
- Анжела.
Она вздохнула, после чего добавила:
- Да.
Я застонала.
- Неужели они думают, что я полный придурок?
- Ну, я могу говорить только за себя, – говорит Анжела, и я практически могу услышать ее ухмылку, но начинаю улыбаться наперекор себе.- Приходи на обед, - продолжает она. - Моя мама готовит лапшу «Альфредо». Я придумаю что-нибудь, что поможет тебе лучше справиться со всем этим.
Я вздохнула от облегчения. Да благословит Бог Анжелу! Я никогда бы не смогла отвлечься от всего этого в доме, в котором постоянно звонит телефон и мама дышит в затылок.
- Когда я могу прийти?
- А как скоро ты сможешь? - отвечает она.
Анжела и я посетили двойной сеанс в кинотеатре «Титон»: фильм ужасов и боевик, полный безумного веселья, именно то, что доктор прописал. Потом мы тусовались на пустой сцене в «Розовой подвязке». Кажется, я начинаю любить это место. Оно словно наше с Анжелой тайное убежище, где никто не сможет нас найти. К тому же, у Анжелы здорово получается отвлекать меня от всех этих грустных мыслей.
- Здесь есть кое-что, что может поднять тебе настроение, - говорит она, когда мы сидим на краю сцены, болтая ногами в оркестровой яме. Встав, она вызывает свои крылья, после чего закрывает глаза. Ко мне на плечо садится муха. Я быстро от нее избавляюсь, но эти мухи в театре пугают меня. Они всегда летят на свет, опаляют свои крылья и падают. Я оглядываюсь на Анжелу. Ничего не изменилось.
- Я должна что-то увидеть? - через минуту спрашиваю я.
Она хмурится.
- Смотри внимательно.
С минуту ничего не происходило, но потом. Потом ее крылья начинают мерцать, будто воздух в жаркий летний день. Они медленно начинают изменять свою форму, сглаживаясь и трансформируясь. Анжела открывает глаза. Ее крылья похожи на огромные крылья бабочки, все еще белые, но сегментированные, усыпанные белыми чешуйками, которые вы сможете увидеть у бабочки, если посмотрите очень внимательно.
Я сижу с открытым ртом.
- Как ты это сделала?
Она улыбается.
- Я не могу менять цвет, - говорит она. - Я думала, что было б здорово иметь фиолетовые крылья, но ничего не получилось. Зато я могу заставить их выглядеть достаточно хорошо, если постараюсь.
- Что чувствуешь, когда они такие? – спросила я, наблюдая за гигантскими крыльями бабочки, движущиеся позади нее вперед и назад, что разительно отличается от движения наших оперенных крыльев. Она похожа на Динь-Динь [49].
- Более хрупкие, и я не думаю, что они будут также летать. Я даже не знаю, смогу ли летать вообще. Эти крылья - ограничение моего разума, но вообще я думаю, наши крылья могут быть всем, чем мы захотим. Мы видим оперенные крылья, потому что это типично для ангелов, но на самом деле это всего лишь инструмент. Мы сами выбираем форму.
Я смотрю на нее. Мне бы никогда не пришло бы в голову изменить форму своих крыльев.
- Вау, - говорю я, не в силах сказать больше.
- Здорово, правда?
- Что ты имеешь в виду, говоря, что они всего лишь инструмент? Они реальны для меня, - говорю я, думая о тяжести крыльев на моих лопатках, массе мышц, костей и перьев.
- Ты когда-нибудь задавалась вопросом, где наши крылья, когда их нет?
Я смотрю на неё, не моргая.
- Нет.
- Я думаю, они могут существовать между измерениями, - она очищает опилки со своих брюк. - Смотри.
Она снова закрывает свои глаза. Крылья бабочки растворяются, превращаясь в туманное облако, которое витает вокруг ее головы и плеч.
- Думаешь, у меня получится? – спрашиваю я, вставая и неловко вызывая свои крылья. Я ничего не могу сделать со своей внезапной вспышкой ревности. Она намного сильнее, чем я. Намного умнее во всем. У нее двойная доза ангельской крови.
- Я не знаю, - размышляет она. - Думаю, я могла унаследовать способность изменять вещи, хотя это имело бы смысл и в том случае, если бы все могли это делать.
Я закрываю свои глаза.
- Бабочка, - прошептала я.
Я открываю глаза. Все еще оперенные.
- Тебе нужно освободить свой разум, - говорит Анжела.
- Ты говоришь, прям как Йоода [50].
- Освободи свой разум, ты должна, - говорит она своим лучшим голосом Йоды, после чего поднимает руки над головой и тянется. Ее крылья исчезают.
- Это было невероятно круто, - говорю я ей.
- Я знаю.
В этот момент другая муха садиться прямо на мою рубашку. Я визжу, пытаясь избавиться от нее, но слышу рядом истерический смех. Я так рада, что у меня есть такой друг как Анжела, который всегда напоминает мне о том, как здорово быть ангелом по крови, когда я чувствую себя ошибкой природы. Друг, который может заставить меня забыть о Кристиане Прескотте хотя бы на минуту.
