— Все равно я твердо знаю, что если с моим другом случилось нечто подобное, он, несомненно, поступил так же, как его тезка и однофамилец, ставший бессмертным.
Последнюю фразу он произнес звенящим голосом.
— А может, папаша, вы еще и ошиблись? Я теперь все на месте выясню.
Он сказал это так тихо, что старик, пожалуй, и не услыхал. Во всяком случае спорить он не стал.
Ночью наши временные попутчики выходили из вагона: чтобы добраться до того села, им надо было пересесть на другой поезд.
Я поднял было мешок старика, но его отняла у меня жена.
Сойдя на перрон, старик сказал жене:
— Благодарствуем.
Мы обменялись рукопожатиями, и наш поезд двинулся дальше. На следующей станции в купе вошли новые пассажиры, но до утра мы с ними не разговаривали.
Утром жена спросила:
— Как называется то село?
Я не запомнил.
Жена с укоризной посмотрела на меня… Я имел право ответить ей таким же взглядом. Но что от этого изменилось бы?
Мы очень поздно, непоправимо поздно спохватились, что не переспросили, не записали название села, раньше бывшего для нас лишь географическим понятием, а теперь незабываемо дорогого, как дороги названия — Ленинград, Сталинград, Одесса и многие другие.
В наше время очень популярны конференции покупателей, читателей, кино- и теазрителей.
Не знаю, были ли где-нибудь собрания корреспондентов и адресатов. Почтовое отделение, обслуживающее дом, в котором я живу, таких не проводило.
А жаль. Там обязательно обратили бы внимание работников связи на то, что газеты доставляют подписчикам не рано утром, до ухода на работу, а в обед, что даже в черте города письма путешествуют нередко по несколько суток, что, случается, вам сразу вручают два извещения о денежном переводе, в том числе вторичное с предупреждением о том, что если в ближайшие три дня вы не получите деньги, они будут отправлены обратно.
Естественно, что на подобной конференции связисты оправдывались бы тем, что невероятно вырос и непрерывно растет объем работы: все стали выписывать газеты и журналы, каждый день заселяются новые дома, и не всегда сразу они имеют четкий адрес, и жильцы забрасывают заявлениями о переадресовках. Тысячи заявлений. Все это правда.
Но я на таком собрании рассказал бы, в каких сложных и трудных условиях работали связисты в военные годы и какую радость можно принести адресату, если думать о нем, как о человеке, которому очень нужно, чтобы о нем думали, и который этого заслуживает.
Я лично пережил один такой случай, его вполне достаточно, чтобы на всю жизнь сохранить в душе чувство теплоты и признательности к связистам.
Я уже открывал дверь казармы, когда меня позвали:
— Товарищ старший лейтенант!
Это кричал ефрейтор Осколков, батальонный экспедитор, а проще — письмоносец. В его истрепанной кирзовой сумке — сотни конвертов: синих и розовых, больших и маленьких, фабричных и самодельных, чаще всего треугольников. Это письма оттуда, из тыла. Строчки этих писем, словно тоненькие, но неразрывные цепи, связывают нас, фронтовиков, с жизнью, за которую мы бьемся насмерть.
— Вам письмо, товарищ старший лейтенант.
Сумка Осколкова — полный короб радостей. Хотя в эти трудные годы в наших семьях горя больше, чем можно стерпеть, но на фронт про горе не пишут: в письмах только хорошее, доброе, ласковое… Только вот почта работает с перебоями, иногда просто из рук вон плохо.
Я, например, с месяц назад даже жалобу послал начальнику одного почтового отделения в Челябинске. Дело в том, что я получил письмо, на конверте которого стояло два штемпеля отправления, но с разрывом в датах в 22 дня.
В этом письме жена между прочим писала, что Витька уже выучил буквы и намеревается в ближайшем будущем самостоятельно написать мне. И еще лежала в конверте фотокарточка, на ней был изображен незнакомый мне, но мой — понимаете, мой! — карапуз… Он стоял, как солдат, вытянув руки вниз, но ладошки держал почему-то не «по швам», а впереди, чуть повыше коленок. И смешно раздвинул пальцы.
«Дорогой, — поясняла жена, — когда Витьку в детском садике фотографировали, его парадный костюм находился дома. А на этих штанах латки, и мальчик прикрыл их. Но у него есть, отличные новые бостоновые штанишки — бабушка перешила из твоих старых брюк, — и в другой раз я постараюсь сфотографировать его удачнее»…
И такое письмо валялось на почте более трех недель!..
…Я взял из рук Осколкова конверт, большой, «настоящий», и сразу же заметил синий штамп: «Служебное».
— Волноваться нечего, товарищ старший лейтенант, — тихо сказал Осколков. — Просто деловое письмо… Я уверен.
Едва понимая, что говорит Осколков, готовый встретить известие о несчастье с семьей, вскрыл я конверт. И через секунду облегченно рассмеялся.