И я вспомнил служебный пакет из районной конторы связи. Я представил себе сотрудников не старше пятнадцати лет. От них нельзя было требовать такой же четкости в работе, как от взрослых, квалифицированных связистов. Но они решили «постараться найти» меня, «этого папу», для которого первое письмо сына было, может быть, величайшей радостью в жизни. Я почти придумал в своем воображении лицо одного из этих подростков — почему-то с пытливыми голубыми глазами и яркими пухлыми губами. Мне захотелось, чтобы у Виктора, когда он подрастет, было такое лицо и такие глаза. Этот мальчик сидел, подогнув под себя правую руку, не по-детски наморщив лоб, и мучительно грыз конец толстого красного карандаша, сочиняя резолюцию. Хороший паренек!
По Маньчжурии мы продвигались так быстро, что никакая почта не могла за нами угнаться. До конца боев я больше не получал ни одного письма, но в моем кармане всегда лежала Витькина открытка.
Вот что рассказал бы я на конференции корреспондентов и адресатов, обслуживаемых нашим почтовым отделением. И если правда, что учиться особенно легко и приятно на положительных примерах, то разве случай с открыткой моего сына (он, кстати, уже регулярно бреется) не доставит радости связистам?
Наше знакомство началось несколько необычным разговором. Я сказал:
— Мария Александровна, вы усыновили чужого ребенка, сына погибших родителей… Мне хочется написать об этом. Скажем, в газету. Вы не возражаете?
Женщина вспыхнула, опустила руки и немного развела их в стороны.
— Нет, нет, пожалуйста, не пишите! Очень прошу вас… Нет-нет, ни в коем случае!
Мария Александровна была неподдельно встревожена и возбуждена, и я не знал, что подумать…
— Тогда простите, — не очень ловко откланялся я, намереваясь уже ретироваться.
Услыхав это, Мария Александровна успокоилась. Она расслабила руки, отступила на шаг.
— Это я у вас должна просить прощения… Я с удовольствием все вам расскажу, но при условии, что делиться этим вы ни с кем не станете… не только что писать.
Лицо ее смягчилось, она робко и просительно улыбнулась, приглашая меня в другую комнату. Я прошел за ней, она чуть прихрамывала.
Комната была настолько заурядной, что я ничего не могу рассказать об ее убранстве. Да и сама Мария Александровна казалась самой обыкновенной женщиной, ничем не примечательной. Ей было, вероятно, под шестьдесят. Трудно предполагать, какой она была в молодости, — красивой во всяком случае не была…
Мы присели к квадратному столу. Мария Александровна надела пенсне, но от этого ни ее лицо, ни ее глаза не стали более выразительными.
Но голос ее теперь, когда она окончательно успокоилась, оказался на редкость звучным. Глубокий, богатый оттенками, он проникал, казалось, к самому сердцу слушателя. И запомнился он мне на всю жизнь, как и рассказанные им события.
…Из далекой Дубовки уходили от фашистов на восток советские люди. Сперва их было немного, но с каждым часом становилось все больше и больше: к ним присоединялись жители других сел.
Они не плакали — слез уже не было. Они не жаловались — жалеть было некому, у каждого хватало бед.
Шли пешком, толкая перед собой нагруженные домашним скарбом тележки, и лишь немногие ехали на подводах.
На подводе сидела и Мария Александровна, учительница неполной средней школы в деревне Дубовка.
На возу было очень тесно, кони едва волокли его, и несчастные пассажиры то и дело слезали, чтобы дать хоть сколько-нибудь отдохнуть измученным животным.
Только Мария Александровна все время сидела на возу. Для этого было много причин. Она была едва ли не старше всех, и она была учительницей, и самое главное — на ее руках мирно дремал малыш, словно не было кругом войны, горя.
О нем заботились все. Для него хватало молока, и всегда его умудрялись вскипятить, на пеленки без жалости рвали последние простыни… В бо́льшем он еще не нуждался.
Совсем недавно у него была мать — молодая фельдшерица Анна Пилипчук. Но два дня назад над Дубовкой пролетел фашистский самолет, и после этого колхозницы схоронили одиннадцать своих товарок, среди них и Анну Пилипчук.
Малыша взяла к себе ее соседка, учительница Мария Александровна.
Личная жизнь Марии Александровны сложилась до боли неудачно. Никогда не слыхала она страстного шепота, не чувствовала обжигающих губ и рук юноши. Голос ее звучал только для учеников, и никто никогда не сравнивал ее глаза со звездами, улыбку — с зарею…
Как просто сказать: «Никто никогда не сравнивал ее глаза со звездами, улыбку — с зарею»… А какая мучительная человеческая трагедия скрывается за этим!
Попробуем представить себе, что это значит.
Теплый украинский чарующий вечер. Сердце становится безгранично щедрым, и жить хочется вечно, и в то же время готов хоть сейчас отдать эту единственную и вечную жизнь без остатка на доброе, красивое дело.
…Окно в Машиной комнате раскрыто настежь, но девушка забилась в самый темный, самый далекий угол.