Это был ответ начальника почты. Он признавал мои претензии правильными, обещал принять меры, но в конце добавлял:
«Только не забывайте, уважаемый товарищ, что у нас почти не осталось взрослых, квалифицированных работников. Наши мужчины — на фронте, женщины — в колхозах и на заводах. Среди моих сотрудников большинство не старше пятнадцати лет. На сортировке корреспонденции сидят школьники седьмых классов. Согласитесь, что от детей трудно ожидать такой же четкости в работе, как от взрослых».
Можно ли было после этого сетовать на связистов?.. Но тогда мне было очень досадно, что пришло письмо служебное, а не личное.
Вы не слыхали такого наименования — «Борзя»? Честно говоря, в июле 1945 года и я впервые столкнулся с ним.
Паш батальон квартировал тогда в поверженном Берлине. Но вот пришел приказ передислоцироваться на Дальний Восток, на границу с Маньчжурией. Советская Армия готовилась к решающим боям с империалистической Японией.
Конечно, мы не знали пункта нашего назначения — это было военной тайной. Но один из офицеров, служивший когда-то в той стороне, заверил нас, что попасть в Маньчжурию, минуя станцию Борзю, нельзя. Он рассказал, что это небольшой районный центр неподалеку от границы и — что в ту пору было чуть ли не самым важным для каждого из нас — тамошнее почтовое отделение находится в сотне метров от станции.
Я даже не стал слушать дальнейшие подробности, а поторопился отправить домой телеграмму:
«Еду Дальний Восток пишите станция Борзя востребования».
Ехали мы медленно: дороги были загружены. Естественно, что когда эшелон остановился наконец в Борзе, в почтовом отделении, расположенном действительно в двух минутах ходьбы от станции, сразу же выросла очередь военных.
Корреспонденцию «до востребования» выдавала девочка лет 12—13. Мне все казалось, что она нетерпимо долго перечитывает адреса на конвертах, слишком придирчиво проверяет документы у получателей писем и вообще что-то путает.
Но вот и я очутился у заветного окошечка, назвал свою фамилию…
Нет, только человек, сам побывавший на фронте и испытавший четырехлетнюю тоску по семье, может понять мое состояние, когда девочка, вытащив из ящика открытку, посмотрела мне в глаза и сказала:
— Ваше удостоверение.
Только теперь я заметил, какое у нее красивое лицо, хотя рассказать сейчас, чем именно оно мне понравилось, не смогу.
Дрожащими от волнения руками я протянул в окошко книжечку в коленкоровой коричневой обложке.
— Скорее, милая, скорее! — попросил я.
Девочка перевела взгляд с меня на мою фотографию на удостоверении, и так мило улыбнулась, что я не мог не улыбнуться в ответ.
— Пожалуйста, — сказала она, возвращая мне удостоверение с вложенной в него открыткой. — И накажите своему сыну, чтобы он не путал адреса.
Да, да, это была открытка Витеньки! Моего Витьки!
Огромными печатными буквами в ней было написано, даже не написано, а нарисовано, разумеется, без точек и запятых и все прописными буквами.
«Папа я умею писать целую тебя пиши мне как ты бил фашистов и как зовут твою катюшу твой сынок Витик».
Сколько раз я перечитывал эти немудреные слова!
А на обороте открытки теми же печатными буквами было выведено:
«Д. В. К. Станция Горзя…».
Это могло показаться удивительным, что открытка нашла меня. Ведь все было переврано: Горзя вместо Борзи и вместо Читинской области — ДВК, как тогда сокращенно называли Дальневосточный край.
Это могло показаться чудом, если бы чудеса существовали. Заняв всю открытку, прямо поверх адреса расползалась еще надпись красным карандашом:
«Ничего подобного! Где этот Витик нашел Горзю? Такой в ДВК нет. Наверное, Борзя в Читинской области. Почтальоны, направьте туда, и надо постараться найти этого папу. Очень прошу и даже приказываю как старший сортировщик».
Эта забавная и трогательная резолюция была старательно выписана еще не установившимся, нетвердым детским почерком.