— Думай… щенок… на кого зубы скалишь! — раздался рокочущий голос черта. — Душа твоя… давно мне обещана. Дома у тебя нет. Родни нет. А скоро… и эликсир моим будет. Есть ли… за что сражаться?
Игнат молчал. Глядел из-под спутанных волос, и пот заливал глаза, а от этого казалось, что весь мир подернулся зыбью, потек, стал ненастоящим, как выдуваемое стекло. Но радовало одно: мальчика нигде не было видно. Значит, успел убежать.
— Есть ведь и дети малые, — прохрипел Игнат. — А их души еще грехом не запятнаны и гнилью от них не несет. Их-то за что смерти предавать?
А про себя подумал:
"Что, если теперь он будет себя за смерть матери винить? Как я когда-то — за смерть Званки?"
— А для того… что хотел ты науку из навьих рук получить… — сказал черт. — Силу хотел… власть. Так вот тебе первый урок! Вот тебе первая сила… и первая власть! — черт взял в костяные пальцы очередную бутыль и протянул Игнату. — Чтобы новое построить… надо сначала старое разрушить. Кидай!
Игнат дернулся, отступил, словно в ладонь вложили не стеклянную бутыль, а ядовитую гадюку.
— Я в мучителя своего не стрелял. А губить невинных людей и подавно не буду.
— Не ты… так они сами… себя погубят, — ответил черт. — Видишь? Само небо их карает… — он указал рукой на горящее дерево и ухмыльнулся. — Вычистим Солонь… заберем эликсир… а с ним уйдем дальше… в Малые Топи… потом в Ждановку… потом в Сосновец… в Преславу… Весь Опольский уезд в золу обратим. Поползем по гниющим душам… как жуки… наводним, растопчем, пожрем… И не только уезд — весь мир запылает! — он сжал холодные пальцы Игната вокруг бутыли с зажигательной смесью, дохнул запахом прогорклости и тлена, шепнул: — Со мной ты?
Игнат сглотнул. Глянул помутневшим взглядом на близлежащие дома. Не выскочит ли с обрезом дядька Егор? Не поднимутся ли мужики с вилами? Женщины с факелами? Не пойдут ли мстить за Касьяна, за убитую женщину, за сбежавшего мальчика?
Пустыми и черными стояли избы. Горела сырая солома. Трескался шифер. Занимались на окнах ставни. Никто не вышел.
"Может, солоньцы давно проделали подземные ходы из своих подвалов? — подумал Игнат. — Может, спасаются там? Или послали кого-то на подмогу… Да только успеют ли?"
И, отзываясь на его мысли, издалека, словно из параллельной реальности, начал доноситься протяжный и надрывный бабий вой.
— За свою жизнь другой расплатись, — произнес черт и поджег тряпицу. — Теперь кидай. Да поскорее. Ну? Справа или слева?
Игнат мельком глянул из-под спутанных волос. Справа, за пустующим домом, стояла жилая изба бабки Агафьи. Слева, за горящей избой тетки Рады — изба Марьяны.
Он провел языком в высохшем рту и почувствовал привкус желчи и гари.
— Не… слева, — вытолкнул он.
— Люди? — догадался черт и засмеялся. И вместе с ним засмеялась навь — жутко, раскатисто, так глиняные комья скатываются на дно погребальной ямы. — Не жалей! Жги!
— Не жалей… жги! — повторили эхом серые тени.
— Будь по-твоему, — сказал Игнат и бросил.
Лисий хвост пламени взметнулся над головой. Но не долетел, упал за забор и лопнул, обдав перекошенные доски огнем и осколками.
— Эх, ты! — презрительно прошипел черт. — Ничего доверить нельзя!
Поджег новый снаряд и, размахнувшись, кинул на крышу Марьяниной избы. Игнат невольно охнул и почувствовал, как подкосились его колени. В груди стало горячо-горячо, будто сердце, все это время дремавшее под толщей льда и пепла, раздулось и взломало хрупкую броню. И потекла по жилам горячая кровь. И от забора до дома потекла по прелой соломе огненная река. А наверху, на крыше, начал разворачиваться алый штандарт. И теперь деревня горела с двух сторон.
— Чертом… стать не страшно, — ласково, по-отечески проговорил черт. — Огонь очищающий… он выгложет тебя изнутри… и не будет ни страха… ни боли… ни холода… ни ненависти… ни смерти… ни светлых снов… ни тягостных дум… а только одна пустая утроба… И легкость будет такая… и такой покой… чуешь?
— Теперь почуял, — глухо сказал Игнат и протянул руку. — А ну-ка, дай еще!
И сам поджег промасленный хвост бутыли. Размахнулся — на этот раз попал. Да нужды в этом особо не было: огонь перекинулся с соседних домов, и Марьянина изба окрасилась в уголь и медь. А ревущий ветер все раздувал и раздувал пламя. И стоял над крышами вой — не то людской, не то животный, не то вой самой стихии. Все смешалось в голове у Игната. И он рухнул на колени в грязь, уронил лохматую голову на грудь и затрясся от смеха. И смеялся долго, икая, смахивая слезы, и сквозь них глядел, как огонь вылизывает срубы, плавит стекла окон и в уголь обращает опорные балки.
— Что положено Господом от сотворения мира, — сквозь смех проговорил Игнат, — то останется тайной… И для человека… и для черта… а говорите… перехитрить нельзя! А глупость… этот грех на всех один!
Его рванули с земли. Встряхнули, как пустую мешковину. Ухо заложило звоном — это черт отвесил ощутимую оплеуху. Но сквозь обложившую голову вату Игнат услышал одно знакомое слово:
— Вода…
Тогда он протянул руку вперед, и, указав через плечо черта, сказал спокойно и ясно:
