— Там твоя вода. Сказал не жалеть. И я не пожалел. Своими руками отпер тайну. Своими руками похоронил ее.
— Врешь! — выдохнул черт и замер. Стоял в нерешительности, будто обдумывал. Тянул носом воздух. А потом взвыл. Так, должно быть, воет хищник, который слишком долго шел по следу и в последний момент, решив, что уже загнал жертву в угол, вдруг понял, что след потерян и добыча ушла. Игнат почувствовал, как в живот ему впечатался тугой кулак, но боли почему-то не было. Вместо нее Игната снова начал разбирать смех.
— Ремень отдал, — сглатывая слезы, заговорил он, — в тайге выжил… Шуранские земли прошел… из огненной ловушки… выбрался… вынес… родимую… от чужих глаз укрыл… а теперь… ни страха, ни холода, ни боли, ни темных дум… и пустота… и такой покой! Правильно говоришь, легко мне ста…
Его ударили в лицо. Игнат захлебнулся слюной, закашлялся, отплевываясь кровью.
— Добыл один раз… добудешь и второй! — зашипел черт и, сграбастав Игната за шкирку, поволок к горящей избе.
В нос ударило вонью бензина, горелого дерева, паленых тряпок. Знакомый запах — запах приближающейся смерти, что едва не настигла Игната в подземелье, но упустила. А теперь напала на его след снова.
Пламя распахнуло ему свои объятья, словно мать принимала домой подгулявшего сына. Игната швырнули в дым, как в перину, и он едва успел закрыться рукавом.
— Где? Где-е?.. — ревело пламя. Или черт. Или запертые в сараях коровы.
— Ищи… — выдохнул Игнат.
Хватка на нем ослабла, и он повалился на пол, кашляя, отхаркивая кровью и пеплом, но все же стараясь как можно скорей вывернуться из фуфайки и натянуть на голове прежде, чем дым окончательно забьет легкие и погрузит сознание в немую тьму.
Игнат не видел этого глазами — скорее ощущал кожей или каким-то внутренним взором, которым обладают лишь колдуны да ведьмы ("Слепые ведьмы, — подумал Игнат. — Те, что живут за частоколом из волчьих голов и чуют чужих призраков"), — как рушится прошлое. Вот вспыхнули и рассыпались искрами толстые книги по медицине. Вот обуглились фарфоровые блюдца. Горел диван, где вечерами сидела Марьяна и вышивала вещую птицу с глазами черными, как уголья. А теперь и сама птица стала углем — прогорела и рассыпалась свернутая рулоном канва. И в ней, накалившись до немыслимой температуры, лопнула стеклянная колба. А потом вспыхнул и эликсир — горел он, должно быть, не синим и не алым, а каким-то иным, невиданным еще цветом. И запах… Игнат не чувствовал его, стараясь вдыхать как можно реже, но знал, что черт — чувствует этот неповторимый аромат смерти и сладости. И ухмылялся про себя, представляя, как хрипит, и воет, и беснуется навь, потеряв то драгоценное, за чем явилось в мир и что хотело унести из этого мира.
Потом его снова вздернули с пола и за треском и воем огня, Игнат услышал наполненный злобой голос черта:
— Твоя взяла, паршивец…
Потом последовал удар. Ощутимый, в почки. Потом еще один — под ребра. И еще — в скулу. В огненном мареве дрожал черный силуэт. Игнат задыхался, сжимал руками голову, но отбиваться не пробовал — не хватало ни желания, ни сил. Огонь выедал его изнутри. Но не тот, смертельный, взметнувший свои флаги над всей деревней. И не тот, злой и черный, душивший его после смерти Эрнеста. Это было белое и чистое пламя освобождения — и пылало оно неугасимо, ровно, будто ластиком, стирая из души черные думки и пустые мечты. Наверное, оттого, что Игнат никак не сопротивлялся и лежал, скорчившись, на обугленном полу, черту скоро надоело его бить. Игнат только почувствовал, как его встряхнули за ворот и знакомый голос произнес:
— Слюнтяй ты… дурак деревенский… каким был дураком… таким и остался. И взять с тебя больше нечего… так запомни… в первую встречу я тебя помиловал… и во вторую… помилую… А в третий раз… не обессудь… Встречу — изрублю на куски.
Его швырнуло в сторону. Игнат стукнулся плечом о покосившуюся балку, обмяк, мешком осел на пол. А когда очнулся — черта не было. Зато ходила ходуном дверь, и с улицы тянуло свежестью и спасением. Собрав остатки сил, Игнат подтянулся на локтях. Сначала левой рукой. Потом правой. Дым разъедал легкие, заволок глаза густым туманом, но страха не было. Над головой прокатился грохот — может, рушились прогоревшие перекрытия. И Игнат живее заработал коленями и локтями. Плечом толкнул обуглившуюся дверь и почувствовал, как обожгло рукав, потом щеку, потом висок. Стиснув зубы, Игнат перевалился через порог, и вот тогда грохот повторился снова — раскатистый, торжественный, как колокольный звон.
Огонь и дым остались позади, а в легкие врывалась грозовая свежесть. Стянув с головы фуфайку, Игнат запрокинул лицо к небу и увидел.
