Бабка Стеша замолчала. Игнат видел, как руки (лапы?) существа начали закручиваться вокруг Званкиного тела. Она вдруг стала чернеть, заваливаться назад, пока не обмякла тряпичной куклой. Чернильная вязкая тьма соскользнула с ее лица, и мальчику показалось, что под тонкой кожей некогда румяных щек налились чернотой трещинки капилляров.
— И…г… наш…ш-ш…
В последний раз тихо вздохнула она.
От этого мучительного, просящего вздоха Игната подбросило с лавки, будто силы снова вернулись к нему.
— Званка! — закричал он.
И кинулся к дверям.
Ему показалось, что он успел вытянуть пальцы, дотронуться до соскальзывающей во тьму подруги. Но трещина, отделившая мир живых от мира мертвых, становилась все шире.
— Ты куда, дурень? — визгливо закричала на него бабка Стеша. — В подпол, в подпол лезь! Лезь, дурак! Ну?
Игната поразило не то, что она впервые назвала его "дураком", а то, как прозвучал ее голос — испуганно, озлобленно, но и в то же время с такой смертельной усталостью, что Игнат послушно отпрянул.
Он не помнил, как снова вкатился в темный подвал, не помнил, куда подевалась потом бабка Стеша. Перед глазами маячил один-единственный образ — тонущая в густой кровавой реке Званка, ее широко раскрытые, помертвевшие глаза.
Только теперь мальчик заметил, что до боли сжимает что-то в кулаке. Он ослабил хватку, поднес руку к глазам — на ладони лежала Званкина заколка.
Знакомый голос эхом отозвался внутри его головы: "… Игна-аш-шш…"
Его рука качнулась, и заколка скользнула вниз, в непроглядный мрак, где отныне было суждено вечно лежать ее юной хозяйке…
Пока Игнат преодолевал дорогу от деревни до кладбища, облака над его головой потемнели, раздулись, будто гроздья перезревших слив. Казалось, что острые шипы сосен вот-вот проткнут их тонкую кожуру, и тогда на землю прольется гниющий сок из снега и мрака.
Зима не собиралась оставлять измученную землю, как прошлое не собиралось оставлять измученную душу Игната.
Званкина заколка в его руке казалась обжигающе горячей. Погнутая металлическая застежка впивалась в кожу, но Игнат не ощущал этого — в ушах стоял далекий шепот его мертвой подруги, пальцы еще чувствовали прикосновение к ее ускользающему телу. Поэтому Игнат торопился, и не заметил, как на улицу выгнала рыжих коров бабка Агафья, как дядька Касьян вошел в калитку Марьяны Одинец. Все сейчас казалось Игнату туманным, нереальным, несущественным. И причиной была Званка — мертвая Званка, которая кричала ему с той стороны небытия, из подземных глубин поглотившей ее нави.
Дорогу на кладбище замело недавним снегопадом, отчего следы, оставленные Игнатом, напоминали открытые язвы. Угрюмые сосны равнодушно поглядывала на бредущего по бездорожью паренька с высоты своего величия, но не были заинтересованы в нем — они подсчитывали годовые кольца и грезили о теплых временах. Где-то неподалеку, на опушке покачивалась заиндевевшая туша черного вепря — его вытащенные потроха были подъедены волками. Дальше простирались Жуженьские болота, теперь тоже покрытые толстым панцирем льда. А чуть западнее от них высился запретный бурелом. Именно там, где поваленные бревна и сучья переплетались, образовывая что-то вроде крепостной стены, поднимались снежные смерчи, и по лесу разносился призрачный шорох, словно сама природа испуганно вздыхала в ожидании чего-то страшного…
Но ничего этого не знал и не видел Игнат. А видел только занесенный снегом холмик, да покосившийся крест на нем.
— Вот я, Званка. Вот я, пришел… — Игнат опустился на колени прямо в снег, вынул из кармана плотно сжатый кулак. Рука его дрожала на весу от напряжения.
— Вот, самое дорогое, что я мог дать тебе. И что я могу тебе вернуть…
Пальцы разжались. Стеклянная бабочка выпорхнула из его руки, но не было больше в ней ни легкости, ни жизни — камнем повалилась она в снег. Мертвая вещь мертвой хозяйки.
— Помнишь? Дарил я ее на твой день рождения, — забормотал Игнат, рукавицей утирая покрасневший нос. — А теперь возвращаю на смерть твою…
Порыв ветра взъерошил волосы ледяной рукой. Уголок пришпиленной к кресту фотографии выгнуло, и показалось, что девочка на ней насмешливо ухмыляется.
— Ты прости меня. Прости меня, Званка, что не спас тебя тогда… Да и как я мог спасти? Тринадцатилетний парень-то… да от самой нави… вот теперь ты с ними, да и мне покоя не даешь…
Глаза щипало не то от ветра, не то от слез. Званка с фотографии продолжала ухмыляться, и на мгновенье Игнат испугался, что снимок снова пойдет черными трещинами, лицо девочки перекосит, превратится в мертвую оскаленную маску, и Игнат опустил взгляд.
— Любил я тебя тогда, — торопливо проговорил он. — Все эти годы только о тебе были мысли, да и теперь не могу выкинуть из головы. Виноват я перед тобой… Так виноват…
Игнат шмыгнул носом, исподлобья глянул на фото. Оторванный угол мелко подрагивал на ветру. Званка продолжала улыбаться скорбно и обреченно.
— Только прости ты меня! — выкрикнул Игнат. — Прости дурака, Званка! И отпусти…
Он сглотнул слюну, сам удивился своему порыву. Но все же продолжил:
