Игнат моргнул, опустил взгляд. Лицо Званки было испуганным, глаза широко распахнуты.
— Игнаш, не смотри! Сам же говорил, что если долго на них глядеть, то увидят и заберут…
Мальчик отпрянул от окна. Сгорбился на лавке настороженным воробьем.
— Стало быть, веришь теперь? — прошептал он.
Званка закивала. Голубая заколка-бабочка съехала с ее челки, и девочка вернула ее на место дрожащими побелевшими пальцами.
— Верю, верю… Да и как не верить? Черные совсем, неживые…
— О чем с ними баба Стеша говорит? — растерянно спросил мальчик.
— Не знаю, — Званка покачала головой. — Но бабка твоя ведунья. Что-то да придумает…
Они помолчали, вслушиваясь в треск и рев пламени снаружи.
— Может, вернемся в подпол? — шепотом предложил Игнат.
На этот раз Званка не стала спорить. Кивнула согласно, принялась слезать с лавки.
В это же время за окном полыхнуло новым заревом. Изба задрожала, будто сказочный богатырь ударил по ней многопудовой палицей.
"Баба Стеша!" — пронеслась в голове запоздалая мысль.
В животе разом похолодело. Игнат не удержался, и глянул в окно. Вслед за ним глянула и Званка.
У плетня не было больше ни бабки, ни черных, вросших в землю теней. Зато теперь горел другой край деревни. Веретенообразный жгут из пламени и дыма вырастал совсем близко от Игнатовой избы, всего через каких-то три дома к лесу. И Званка закричала — высоко, громко:
— Мамка! Папка!
Потому что теперь горел ее собственный дом.
Она скатилась с лавки кубарем, метнулась в сени.
— Не ходи! — крикнул Игнат вслед. — Там же…
"..навьи", — хотел договорить он.
И не договорил. Потому что ворвавшийся уличный ветер принес с собой запахи гари и дыма. И еще чего-то приторно-сладкого, как пахнет из банки со старым, засахарившимся вареньем.
"Откуда бы ему тут взяться?" — подумал Игнат.
И понял: это Званка распахнула дверь…
Игнат не знал толком, как добрался до дома. Все, что он помнил — это как очнулся на могиле Званки Добуш. Мертвящий холод продирал до костей, а перед глазами еще полыхало багряное зарево. Игнату казалось, что оранжевые язычки пламени занялись и по краям фарфоровой фотографии. Глазурь тотчас треснула, и юное, немного печальное лицо девочки раскололось надвое.
Игнат моргнул несколько раз, пытаясь отогнать морок. Но огонь разгорался все жарче, все быстрее разбегались ломкие морщины трещин. Лицо Званки перекосило, нижняя его часть начала оползать, как подтаявший воск. Губы искривились, разошлись, приоткрыв зияющую рану рта, словно она хотела сказать что-то, докричаться до Игната с темной стороны, куда ее утащила навь.
Вот тогда Игнат собрал все свои силы и побежал прочь.
Он не оглядывался, чтобы не увидеть, как Званкино лицо кривится и дергается от смертной муки. И зажимал ладонями уши, чтоб не услышать хрипящий, разрывающий барабанные перепонки вой.
Только оказавшись дома и закрыв за собой рассохшуюся дверь, Игнат вспомнил клочки тех нескольких минут своей жизни.
Назад его довез дядька Касьян, смиренно ожидающий парня возле кладбища и немало удивленный Игнатовой прыти. Он же принес немного дров и помог Игнату растопить печь. Дальнейшие же события как-то сами собой смялись в бесформенный бумажный ком. Может, от излишнего потрясения, а, может, от долгого пребывания на морозе, но в ту ночь Игнат не мог заснуть. Он крутился на старой бабкиной постели, чувствуя разрастающийся жар в районе груди. Дышать было трудно, сознание туманилось и плыло, но не давало провалиться в спасительный сон.
Промучившись на постели до утра, Игнат постучался в соседский дом.
Дверь ему открыла полная пожилая женщина, и ахнула, всплеснула руками.
— Господи святый! Да неужто это Игнат Лесень вернулся? Да как вырос! Натуральный жених! Что ж ты на пороге стоишь? Входи, входи…
Она отступила от двери, пропуская паренька в дом. Игнат, однако, не спешил входить и стоял на пороге, низко опустив голову.
— Мне бы молока немного, теть Рада?
Вместе со словами из его груди доносились свистящие хрипы.
Дородная Рада закивала согласно, засуетилась.
— Конечно, сыночек. Нешто молока пожалею? Мы ведь с твоей бабкой Стешкой век вековали, тебя еще вот таким помню, — она выставила пухлый мизинец. — Ах, ты ж святый боже! Да ты входи!
— Спасибо, тетя Рада, я тут подожду. Нездоровится мне…
Игнат привалился плечом к двери и прикрыл глаза. Реальность расползалась клочьями тумана (того неживого, белесого тумана, что наползает под утро на деревенское кладбище). Он только почувствовал, как на лоб его легли мясистые и потные ладони.
— Да ты горишь весь! — раздалось изумленное аханье тетки Рады. — Жаром так и пышешь!
— Простыл на ветру, поди, — пролепетал Игнат, не разлепляя склеенных ресниц.
А потом не стало ничего.
Мрак, идущий по следу Игната от самого приюта, теперь настиг его и лег на плечи тяжелой медвежьей шубой. Кажется, его уложили в кровать. Кажется, что-то насильно вливали в изъеденное палящим зноем горло. Прошедшие события переплелись в сознании Игната. И он уже не мог сказать, где заканчивается сон и начинается явь.
Вот тогда к нему впервые пришла мертвая Званка.
