Слезы обожгли задубевшую от мороза и ветра кожу. Игнат стукнулся лбом в рассохшиеся доски пола, заплакал безутешно и горько, выплескивая всю накопившуюся тоску и муку. Уже не повернуть время вспять, не исправить содеянное. И огонь, следующий через всю тайгу по пятам Игната, наконец-то настиг его и вспыхнул в слабом человеческом сердце, превратив его в обугленную головешку.
— В великой своей гордыне и глупости я вызвал смерть из небытия, — прошептал Игнат. — И оставил мальца сиротой. И предал любящую девушку. И на моих руках кровь, а душа отдана нечистому… есть ли этому прощенье?
"Нет…"
Голос прозвучал, как удар в набат, и гулким эхом пошел гулять по храму, отдаваясь от стен и резонируя в голове Игната. Он подскочил, обвел помещение помутившимися от слез глазами, но не было никого — только с иконостаса по-прежнему строго и осуждающе взирал Господь, но теперь показалось Игнату, что губы его шевельнулись, и камнем упали слова:
"Но ты ли виноват в этом?"
— А если не я, то кто? — машинально спросил Игнат, и почувствовал, как на лбу выступил и покатился вниз пот — словно кровь из-под терновых шипов.
"Тот, кто предал первым", — ответил Господь.
Теперь его темное лицо было повернуто к Игнату, и не было сомнения — это он говорил потрескавшимися губами, это его голос гудел и вибрировал, разрывая мертвую тишину церкви.
"Кто учинил над тобой расправу. Кто обрек на муки. Кто оставил в лесу на растерзание нави".
— Дядька Касьян, — прошептал Игнат и прикрыл глаза.
Почудилось: снова зашумел голыми ветвями зимний лес, закружила, завыла непогода. Черные тени выросли до неба, и в наступающих сумерках сверкнул нож.
"Касьян. И Мирон. И Егор. И их жены. И их соседи, — продолжил чеканить голос, и с каждым словом обуглившееся сердце Игната болезненно сжималось. — Это с их согласия творятся темные дела во всем Опольском уезде. Это на их руках кровь Званки".
— Званку убила навь, — пробормотал Игнат.
И разлепил склеенные слезами ресницы.
Божественный лик кривился, шел рябью, как озерная вода, в которую мальчишка бросил камень. Трещина стала шире, и оттуда темными сгустками начала выплескиваться кровь, стекая с тонкой переносицы и капая на губы. Изо рта Господа тут же вынырнул острый язык и слизнул капли.
"Что взять с них? — произнес Господь. — То нечисть, а то — люди. Они делают дела, достойные смерти. Однако не только их делают, но и делающих одобряют. Но за любое заблуждение приходит расплата. И чем глубже заблуждение — тем страшнее расплата. Как Я стер с лица земли Содом и Гоморру, так и грешные души очистит огонь справедливого возмездия".
Господь усмехнулся, и в темном провале рта блеснули острые акульи зубы.
"Истинно говорю тебе, — выдохнул он, и на Игната повеяло запахом меда и гнили. — В сердце твоем яд, в деснице твоей огонь. Здесь открою путь твой: вкусив смерти — яви ее миру. Ибо настал великий день гнева Моего, и кто может устоять?"
Божественный лик окончательно почернел, раскололся надвое, и из раны потоком хлынула кровь. Ее брызги, будто кислота, обожгли Игнату лицо.
Он не вскрикнул, лишь заскулил мучительно и повалился на пол, глухо стукнувшись головой и обхватив колени руками. Потом рассудок его помутился, и Игнат потерял сознание.
— Мама, можно я подам дяде грошик?
Мать с сомнением поглядела на бродягу: заросший, оборванный, перепачканный болотной грязью и бог знает, чем еще. Вздохнула.
— Подай, Варенька. Только не дотрагивайся.
Конопатая девочка в красном комбинезоне и пушистой меховой шапке, семеня, опасливо приблизилась к Игнату, положила на кусок тряпья медяк.
— Спасибо, красавица, — прохрипел Игнат, закашлялся, прикрыл рот ладонью. — Благослови тебя Бог.
Девочка кивнула и отбежала к матери, крепко ухватила ее за руку, поглядывая на Игната настороженными пуговками глаз. Мимо прошел грузный мужчина, посмотрел на оборванца сверху вниз, скривил гримасу и щелчком бросил на землю монету.
— Дай вам Бог здоровья, пан, — Игнат накрыл монету ладонью, подтянул к себе.
На вокзале он был уже третий день.
Ружье Игнат продал. Да не удержался: большую часть денег потратил на еду и устроил пир — ел жадно, много, без разбора. Хлеб ломал и прятал в холщовый мешочек за пазухой — на голодное время будут ему сухари. Не забыл про станционного смотрителя — поднес ему штоф водки, за что тот позволил Игнату ночевать на вокзале, а в остальное время попрошайничать, собирая деньги на билет до Преславы.
Интересовался Игнатом и полицейский: спрашивал, не беглый ли каторжник? Но вскоре отстал: никаких грехов за странным, вышедшим из тайги оборванцем не было, а те, что были, молчаливым грузом лежали на окаменелом сердце Игната.
На соседний путь пришел новый пассажирский поезд. Остановился, вздохнул тяжело и густо. Из распахнутых ртов вагонов посыпались люди. К ним тут же подскочили вертлявые носильщики, похватали чемоданы. И толпа потекла мимо Игната — торопливая, кричащая тысячью ртов, тысячью ног выбивающая из перрона бетонную крошку.
Эти не остановятся, не подадут. Да и как остановить несущуюся с гор лавину?
