Из последних сил захлопнув люк, Игнат начал ползти прочь от страшного места, подтягиваясь на локтях и волоча за собой онемевшие ноги. Показалось, что-то ударило снизу. Земля поплыла и закачалась, будто корабельная палуба — как когда-то давно при нашествии нави. Но выпущенная на волю сила не могла пробить толстый слой железа и бетона, и осталась бесноваться внизу, воя от голода и безысходной тоски, пока не пожрет самое себя и не погаснет, и не застынет черной и никому не нужной грудой оплавленного стекла и железа.
Тогда Игнат упал лицом в снег. Роговицу обожгло набухающими слезами, но заплакать он так и не смог. Вместо этого из горла вырвался сухой, хриплый, лающий звук.
Игнат снова начал смеяться.
В Шуранские земли наконец-то пришла оттепель.
Истончился и покрылся ноздреватыми метинами талый ледок, деревья сбросили снежные шапки и стояли черные и голые, склоняя к земле набрякшие влагой ветки. С утра часто поднимался туман и молочной рекой медленно тек над болотами. Воздух был сырым и тяжелым. Глотая его, Игнат каждый раз заходился кашлем, отчего под ребрами кололо нещадно, а в груди клокотало и булькало, будто вскипал котел с ядовитым варевом, и Игнат дышал тяжело и хрипло.
Нехорошее это было дыхание. Больное. Но до того ли было Игнату?
Весенний туман будто проник под черепную коробку, обволок сыростью голову, и она отяжелела, сидела на плечах, будто набитый влажным тряпьем куль. Тело задубело, стало ленивым и неповоротливым, как деревянная колода. Ноги Игнат передвигал с трудом, потому время от времени проваливался в рыхлый снег или черпал пимами стоячую воду болотца, и выбирался подолгу, подчиняясь больше инстинкту, нежели разуму.
Нельзя сказать, что Игнат позабыл все случившееся на заброшенной базе. Помнил он и пожар, и страшную смерть Эрнеста, и собственное бегство. Помнил, что за чудо нес теперь в нагрудном кармане. Но все это подернулось пленкой равнодушия, стало неважным. А важно было только идти, переставляя деревянные ноги — шаг, другой, и еще один. Пока не кончатся силы. Но даже если они кончатся, был уверен Игнат, его тело будет по инерции двигаться вперед, словно ведомое некой древней и злой силой, что возвращает к жизни мертвецов и умертвляет живые человеческие души.
Игнат не считал дни, не замечал ночей. Время тоже перестало существовать для него. Когда усталость наваливалась с такой силой, что ноги подкашивались, и Игнат попросту падал в порыжелую, тронутую заморозками траву, он сворачивался калачиком и засыпал, не ощущая холода, потому что изнутри был объят жаром болезни. И просыпался от тяжелого грудного кашля, становившегося с каждым пробуждением все мучительнее. С губ все чаще падали розовые капли слюны, и остатком своего человечьего разума Игнат понимал — это совсем не хорошо. Это кровь выходит из воспаленных легких. Это простерла над ним свою серую десницу смерть. Но животная часть Игната смотрела на кровь остекленевшим взглядом, и не видела ничего. Не было ни мыслей, ни желаний, ни надежд. А была только одна жажда бесконечного движения. Да еще голод, терзающий Игнатово нутро.
Есть было нечего.
Последним патроном он подстрелил куницу. И выпотрошил ее, как мог, но шкуру снять не сумел. Огня тоже не было, и Игнат долго нес добычу с собой, пока голод окончательно не помутил его рассудок и не поставил перед выбором: ешь или умри. Зажмурившись и стараясь подавить рвотные позывы, Игнат съел ее сырой. И помнил, как взбунтовался его желудок, как завопила еще не полностью отмершая человеческая часть, отчаянно протестуя против подобного пиршества, стараясь сохранить хоть толику разума. И, привалившись горячим лбом к влажному, набухшему стволу сосны, Игнат крепко-накрепко прижимал ладони ко рту, пытаясь унять спазмы. Справился.
А потом потянулись долгие голодные дни.
Когда резь в животе становилась невыносимой, Игнат срывал ольховые ветки и грыз их, представляя, что грызет терпкие лакричные палочки, которыми угощали его в приюте. Или срезал с деревьев кору и мох, и сосал их, и глотал то, что удавалось пережевывать обессиленными челюстями. Он зарос черной бородой и отощал настолько, что мог едва ли не дважды завернуться в тулуп, а пимы пришлось заново перевязать бечевой: ноги теперь выскакивали из них.
Может оттого, что Игнат напоминал теперь мертвеца не только душой, но и телом, ни волки, ни другие лесные хищники не тревожили его.
Не тревожила и местная нежить.
