Афродита посылает ему воздушный поцелуй.
– Спасибо, Аполлон, – она кивает в окно. – Восход зовет. Тебе лучше поторопиться.
– Знаешь, богиня, – говорит Аполлон, – мы должны сотрудничать. Может, поставим спектакль на Бродвее?
Гефест поворачивается к своей жене.
– А это хорошая идея.
От удивления Афродита лишь открывает рот.
– Я… эм…
– Я буду на связи, – говорит Аполлон. – Мы всегда можем обсудить идеи за обедом, – он подмигивает им обоим. – До скорого, вы двое.
Он уходит с восходом солнца.
Аид встает, и его черное кресло растворяется в воздухе.
– Я задаюсь вопросом, леди Афродита, – говорит Аид, – не меня ли судили этой ночью?
Афродита поднимается, а на ее прекрасном лице написано смятение.
– Значит, у меня не получилось выразить свою бесконечную благодарность, Владыка Аид, – говорит она. – Ты – моя корона и моя слава.
Гефест с удивлением видит – или ему кажется – что в глазах Аида блестят слезы.
– Я копаюсь в палках и глине, – продолжает она, – а ты превращаешь мои поделки в храм.
Аид кланяется богине любви.
– За такие добрые слова, – говорит он, – положена награда. Что бы ты хотела у меня попросить?
Афродита сжимает руки.
– Если это принесет тебе удовольствие, – говорит она, – то присмотри за их детьми на войне. Джеймс и Хейзел. Обри и Колетт. Я умоляю тебя, верни их детей домой целыми и невредимыми.
Аид кивает.
– Если Мойры позволят мне – я сделаю, как ты просишь, – его лицо темнеет. – А если не позволят – нам с ними придется серьезно поговорить.
Гефест почти волновался за Мойр, но они – крепкие старушки.
– Обещаю, – продолжает Аид. – Если кто-нибудь из этих семей найдет дорогу ко мне, я сделаю их прохождение через врата Подземного царства более безболезненным. Так или иначе, я благополучно доставлю их домой.
Он исчезает, оставляя мужа и жену наедине.
– Не совсем то, на что ты надеялась? – спрашивает Гефест Афродиту.
Она смотрит на мерцающие угли камина.
– Никто никогда не получает от Смерти того, на что надеялся, – говорит она.
Гефест посмеивается.
– Я имею в виду твою историю.
– О, – она смотрит в огонь. – Это еще предстоит выяснить.
Неужели?
Гефест вытягивает кривые ноги. Может, в нем и течет божественная кровь, но он слишком долго сидел на стуле, а боли в спине никто не отменял.
Почему он это сделал? Чего он надеялся достичь? Какой позор. Каким надо быть идиотом, чтобы решить, будто разоблачение Афродиты что-то изменит.
И все же, она сидит рядом с ним. И на протяжении всей истории Афродита относилась к Аресу не так, как относятся к любовнику.
– Я думаю, ты права, – говорит он. – Насчет того, что олимпийцы не годятся для настоящей любви. И что смерть и слабость необходимы.
Она наклоняется ближе к огню.
– Мы говорим, что здание сделано из кирпича, – говорит она, – но раствор, заполняющий трещины, скрепляет кирпичи. Только он держит их вместе.
– Рубцы, – говорит Гефест, – делают сломанную кость тяжелее и сильнее, чем прежде.
Единственный бог, сброшенный с Олимпа еще ребенком, кое-что знает об увечьях. Его кости превратились в железо.
Афродита кладет голову на подушку.
Он – бог. Он видел ее миллионы раз. Но ее красота всегда заставляет его таять. Особенно потому, что она вечно вне его досягаемости.
Гефест сбит с толку. Он показал себя обиженным, ревнивым ребенком. Еще недавно он пытался унизить свою неверную жену с помощью золотой сети.
Но она все еще здесь.
Он решает попробовать еще раз.
– Ты говоришь, что совершенство ограничивает тебя, – говорит бог-кузнец. – Но каждый совершенен настолько, насколько ему самому хочется.
Ее брови взлетают вверх.
– Вот как?
– Именно, – он поворачивается к ней своими искривленными плечами. – Во-первых, у тебя ужасный вкус на мужчин.
Уголок ее рта дергается.
– Который из?
«Мой тупой брат».
– Все они, – говорит Гефест. – Ты всегда выбирала победителей, – он пожимает плечами. – А в итоге вышла замуж за меня – не самого завидного жениха на Олимпе.
Афродита с интересом смотрит на него, словно хочет спросить: «И что?»
– Ты слишком мягка со смертными, – объясняет он. – Это делает тебя уязвимой. Не хотел бы этого говорить, но на Олимпе про тебя говорят «слишком заинтересованная». Копаешься в сорняках вместе со смертными. Это портит твою репутацию. Искажает твою объективность.
Ее кудри едва заметно подрагивают.
– Кто так говорит?
– Ну, ты знаешь, – Гефест пожимает плечами. – Народ.
– Гермес, – мрачно говорит она. – Я с ним еще поговорю.
Если это была его попытка завоевать ее симпатию, то она не сработала.
– Я всего лишь хочу сказать, – восклицает бог огня с комом в горле, – что если для того, чтобы любить, нужно быть сломленным – ты идеально подходишь. – Он сглатывает. – И тебе придется хорошенько поискать, чтобы найти более сломленного бога, чем я.
Она смотрит на него. Ее улыбка Моны Лизы ничего не выражает.
– Что скажешь, богиня? – спрашивает он. – Как насчет меня?
Она прижимает колени к себе и обхватывает их руками.
– Я скажу, что время пришло.
Гефест скребет свою косматую голову.
– Что ты только что сказала?
