Они вышли из кабинета. Хейзел было грустно смотреть на главный зал, на сцену, на пианино. Так много воспоминаний. Она забрала свои ноты, вернулась в комнату и начала собирать вещи. Хейзел думала о том, что, возможно, ей стоит найти отца Найтсбриджа перед отъездом. Она не была католичкой, но для исповеди ей понадобится священник. Прежде, чем под ее ногами разверзнется земля, и она отправится прямиком в ад.
Элен села в кровати и посмотрела на Хейзел сонным, удивленным взглядом.
– Самое ужасное, – кричала миссис Дэвис, последовавшая за ними, – что вы вступили в романтические отношения с негром!
Хейзел затрясло от ярости. Обри Эдвардс стоил десяти миссис Дэвис. Двадцати. Пятидесяти.
– У вас совсем нет стыда? Нет гордости за свою расу?
– Сейчас точно нет, – сказал Хейзел. – Но я горжусь дружбой с талантливым молодым человеком, который всегда был идеальным джентльменом: добрым и порядочным. К сожалению, я не могу сказать того же о многих представителях своей расы, которые проходили через эту дверь.
Колетт уже закончила собираться и вышла в коридор.
– Мадам Дэвис, – сладко протянула она. – Наш расчет.
Миссис Дэвис этого ожидала.
– Сперва подпишите эти документы.
– Что происходит? – прошептала Элен.
– Прощай, Элен, – сказала Хейзел. – Мы с Колетт уходим в отставку. Что бы миссис Дэвис тебе не сказала, ты должна знать: может, мы и нарушили пару правил, но не сделали ничего дурного.
– Ты уезжаешь? – Элен вскочила с кровати и обняла Хейзел. – Неужели ты не можешь, остаться?
Хейзел обняла ее в ответ. Элен растерянно покачала головой.
– Я не понимаю. Напиши мне, когда доберешься до дома, ладно?
Дом? Хейзел сглотнула. Что она собирается делать дальше?
У нее не было никакого плана.
– Напишу, – она послала соседке воздушный поцелуй, захлопнула свой саквояж, расписалась в документе о зарплате и покинула хижину досуга вместе с Колетт.
Во время войны жизнь становится однообразной. Если не происходит открытого столкновения, все дни сливаются в один. Пара вылазок, ежедневный артиллерийский обстрел. Есть потери, но их недостаточно, чтобы писать о них домой. Только если британская армия не сделает этого за тебя и не пошлет телеграмму. Очень короткую телеграмму.
«С прискорбием сообщаем, что ваш сын, рядовой Такой-то и Такой-то, убит во время тяжелой бомбардировки» или «умер от ран на перевязочном пункте». За телеграммой следовало письмо от командующего офицера, докладывающего, что смерть солдата была храброй, быстрой и безболезненной. Они никогда не писали «несколько часов провисел на колючей проволоке кишками наружу, умоляя о спасении, но никто не решился подойти близко, опасаясь вражеского огня».
Первая потеря на любой войне – это правда.
Если Джеймс и его товарищи из второго и третьего подразделения не работали – они спали. Они спали на земле, на складах с оружием, стоя, во время строевой подготовки. Можете мне не верить, но полчаса считались долгим отдыхом.
Когда солнце уходило за горизонт, начиналась изнурительная гонка по узким, тесным, петляющим тоннелям. Они несли ящики с едой, воду, пули, гранаты, мешки с песком, бинты и катушки с колючей проволокой, которые резали им руки.
Дни тянулись все дольше, ночи становились все короче. Казалось, никто не собирается вступать в открытое сражение. И все же, они таскали в траншеи тяжелые боеприпасы и тюки с винтовками, а потом несли обратно вышедшее из строя оружие на починку. Они к чему-то готовились. Немцы тоже постоянно принимали поставки оружия и поезда с новыми войсками. Они готовились к масштабному нападению на Пятую армию. Армию Джеймса. Немцы превосходили англичан по количеству людей: примерно три на одного.
Они знали это, жили с этим и старались об этом не думать.
Они ничего не могли сделать. Только ждать.
Среди солдат гуляли разные слухи, и в итоге они начали делать ставки на то, когда же начнется большое сражение. Предполагали самые разные даты: первое марта, мартовские иды, день святого Патрика.
Когда появилась новая дата, войска были совсем истощены. Солдаты третьего подразделения зло усмехнулись, узнав, что речь идет о двадцать первом марта. День равноденствия. Первый день весны. Этот выбор казался произвольным, и даже суеверным. Но захваченные в плен немцы клялись, что дата верная.
Джеймс написал письма родителям, Мэгги и Бобу. Ему так много хотелось им сказать, но как это сделать? В конце концов, он решил, что если ты можешь умереть в любой момент, то какая разница, что о тебе подумают люди.
Ночью двадцатого марта Джеймс написал Хейзел длинное письмо обо всех вещах, которые он никогда не решался сказать. Надежды на будущее. Надежды, в которых была она. Если он не выживет в бою, будет ли она страдать меньше, если узнает, что он был готов посвятить ей всю свою жизнь?
Если ему было суждено умереть за короля и страну, если это была его цена, то судьба могла бы позволить девушке, которую он любит и любил бы всю жизнь, знать, что он чувствовал.
