Едва держась на ногах, Вероника добралась до скамейки и без сил опустилась на нее. «Так нельзя. Я как выжатый лимон, – мелькнула мысль. – Сражаюсь за свою дочь, а они мучают ее, все в этой больнице мучают ее, начиная с доктора Альдо и кончая этими розовощекими, похожими на кукол медсестрами… Это просто ужасно! Почему я до сих пор не созвонилась с Фрэнком? Чего я еще жду?.. На что надеюсь? Ведь через несколько дней будет поздно…»
Страшно болела голова, но сердце постепенно успокаивалось. Вероника поставила перед собой ясную цель. «В конце концов, Мехико от Нью-Йорка не так уж далеко… Не может же моя дочь умереть только из-за того, что я не знаю английского языка…»
Во всем была виновата ее нерешительность. Некоторые могли утверждать, что это чисто женская черта характера, но Вероника так не считала.
Она относила нерешительность к одной из общечеловеческих черт, которые не украшают ни мужчину, ни женщину.
Приступы нерешительности Вероника испытывала не раз и всегда оправдывала себя тем, что все равно уже ничего изменить нельзя.
В данном случае рассуждения сеньоры Монтейро сводились к следующему:
«Я все-таки вытащила дочь из этой глуши… Я поместила ее в столичную больницу, причем не в какую-нибудь, а в самую лучшую. Стоило только посмотреть на палату, которую отвели моей дочери, чтобы сделать вывод: в этой больнице все должно быть на высшем уровне… Ну допустим, мне не слишком понравился доктор Пабло Альдо. Но кто я такая, чтобы подозревать этого человека в некомпетентности? Он бы не работал в столице, если бы был плохим специалистом. Он обязательно вылечит мою Валентину!»
Считала нецелесообразным беспокоить Фрэнка Ричардсона и сама Валентина. Пожалуй, это было главной причиной того, что за целый месяц Вероника так и не связалась с американцем. Нельзя сказать, что она вообще не звонила. Но и настойчивости не проявляла. К тому же Фрэнк, насколько помнила Вероника, по его собственным рассказам, мало времени проводил дома. Правда, это было двадцать лет назад, но он уже тогда был крупным и весьма уважаемым специалистом в своей области. А теперь взлетел так высоко, что львиную долю времени проводил в разъездах: в знаниях и опыте доктора Ричардсона нуждались во всех уголках земного шара.
Хосе с детьми жил у своей матери, которая после смерти его отца осталась одна. Для матери Хосе внуки были огромным утешением и радостью. К тому же Хосе совсем не хотелось жить под одной крышей с тещей.
Будучи избавленной от хлопот о внуках, Вероника могла все свое время посвятить дочери.
Однажды, вернувшись из больницы, сеньора Монтейро застала в своем доме Хосе с детьми, а также подругу Валентины, Марианну. И, что было совершенно неожиданно, здесь же находился Федерико Сольес.
От гостей не укрылось, что хозяйка дома удивлена, хотя она и постаралась приветливо улыбнуться им.
– Какой приятный сюрприз… – несколько растерянно проговорила Вероника. – Чем обязана столь многочисленным гостям?
Хосе молча отвел взгляд.
– Как хотите, сеньора Монтейро, – решительно произнесла Марианна, – но я считаю, что вы не можете оставаться в одиночестве сейчас, когда вам так тяжело. Отныне я буду каждое утро приходить к вам и мы вместе будем отправляться в больницу к Валентине. Если человеку плохо, окружающие должны помогать ему.
Вероника с изумлением уставилась на подругу дочери. Услышать такие слова от нее было полнейшей неожиданностью. Неужели это та самая Марианна, которую Вероника одно время выносила просто с трудом?
– Бабушка! – закричал Энрико. – И мы говорили папе, что хотим быть вместе с тобой! Поэтому мы здесь.
Вероника перевела взгляд на внука и прослезилась, нисколько не смутившись оттого, что ее назвали бабушкой при Федерико Сольесе.
– А ты что здесь делаешь, дорогой Сольес? – обратилась она к другу покойного мужа.
Федерико Сольес неуверенно смотрел на Веронику, пытаясь разгадать, что означает улыбка на ее лице. «Она в самом деле рада мне или улыбается из вежливости? Скорее всего, это предвещает бурю, которая вынесет меня отсюда, как выносит в открытое море игрушечный кораблик».
– Я пришел извиниться, Вероника… И если ты позволишь, я останусь вместе со всеми… то есть с тобой… Ну и со всеми, конечно! – Сольес окончательно запутался и покраснел.
– Ясно. Ты, конечно же, имеешь в виду мой последний день рождения.
– Да, Вероника. Ты меня прощаешь?
– Ну что ж… – хозяйка дома не торопилась с ответом. – Рауль Сикейрос уже извинился. А теперь вот и ты… Ладно, Федерико, – ее тон смягчился. – Теперь не до обид… Я рада, что ты не забываешь меня. Оставайся с нами…
Вероника обвела взглядом своих гостей, и лицо ее прояснилось.
– Как хорошо, дорогие, что вы пришли поддержать меня в трудную минуту… – заговорила она медленно. – Я знаю, порой я бываю несносной, но вы уж не сердитесь на меня и простите, если что было не так… Хотя, раз вы пришли, значит, уже простили.
Хосе, по-прежнему избегая встретиться с тещей глазами, предпочитал смотреть в пол…
