Джонсон удивленно взглянул на него:
– Это грязная книжонка.
– Ты ее читал?
– Нет, конечно. Как я мог прочитать книгу, которая лежит в заколоченных ящиках? Кроме того, мне незачем ее читать. И тебе незачем. В ФБР никто не читает. Я просмотрел отчет, написанный отделом порнографии. А ты знаешь, что сказал сам президент?
– Не знаю.
– Он сказал, что она «ужасна». Что ее нельзя допустить.
– Просто мне показалось, Аблард, председатель слушания, не уверен, что она настолько плоха.
– Именно поэтому у него забрали дело. Эта книга антиамериканская. Россет у нас в списке неблагонадежных. С помощью этой книги мы его уничтожим.
– Конечно… Я понимаю…
– Но?
– У нас в списке неблагонадежных четыреста тысяч человек. Я понимаю, конечно, что он подонок. Я просто пытаюсь лучше понять процедуру – процесс, с помощью которого Бюро приняло это решение. Узнать…
Джонсон прищурил глаз и медленно заговорил:
– Разница между Россетом и остальными тремястами девяносто девятью тысячами девятьюстами девяносто девятью людьми из нашего списка в том, что Россет – ренегат-издатель. Он напечатает высер любого подрывного элемента, любого извращенца. А люди это читают. Впечатлительные подростки и школьники это читают. Оно проникает к ним в мозги – и работа коммуняк сделана. Они и пальцем не пошевелили, а страна, которую мы с тобой предположительно охраняем, уже отравлена.
– Конечно. – Хардинг расчесывал руки. Чешуйки кожи дрейфовали по воздуху на пол. – Но Барни Россет… Ты знаешь, он вовсе никакой не коммунист. Я видел его досье.
– Это не значит, что он не поддерживает замыслы русских, желающих натворить у нас беды. Такова политика русских. Разозлить людей. Еще лучше – запутать. Для молчаливого большинства такая стратегия, видимо, работает лучше всего. Запутать их, стравить между собой, расколоть общество. Ослабить страну. «Активные мероприятия», так это называется. Они активные, это уж точно. Притом такие вещи обходятся дешевле любой войны. Ты читал тот приказ, а, Хардинг?
– Конечно читал.
– Ты слыхал, у нас на будущий год ожидается такая штука, называется федеральные выборы?
Он сглотнул:
– Конечно.
– Ну и что это значит, по-твоему?
– Русские не дремлют.
– Еще бы! Они хотят задурить головы американцам. Чтобы американцы уже не знали, что есть что, что нужно Америке и что нет. Русские хотят нас достать, поиметь. Это не то что где-то в Москве кто-то положил кому-то на стол какой-то дурацкий приказ. Это происходит по-настоящему, здесь, сейчас. Поэтому даже если книжка про английских лордов и ихних аристократических баб, не факт, что она безобидная. Или что Барни Россет напечатал эту дрянь по глупости, безо всякой задней мысли. Мысль у него была, и еще какая. И я не удивлюсь, если деньги на публикацию дали Советы.
Джонсон присел на край стола. Всосал в рот верхнюю губу и с чмоканьем отпустил.
– В любом случае, Хардинг, ты не хочешь, чтобы эта книга была безобидной. Не забывай. Ты хочешь, чтобы она оказалась самой непристойной книгой столетия по версии журнала «Тайм». Понял? С фоткой сенаторши ты себя проявил молодцом. Гувер хочет ее добавить к своей личной коллекции. Но ты можешь достигнуть еще большего. – Джонсон подался вперед, поближе к Хардингу, и заговорил медленно, словно обращаясь к дурачку: – Гувер велел сказать: «Молодец… отличная… работа… на… слушании». – Джонсон кивнул на снимок. – Он велел сказать: «Продолжай… в том… же… духе». – Он подсунул Хардингу штат Техас для стряхивания пепла. – Можешь мне поверить. Это значит: «Не сваляй дурака, а то мне придется отправить тебя обратно в Джоппу».
Джонсон откинулся назад и метнул в рот пластинку «Ригли». После курения следовало непременно воспользоваться жвачкой. Так написано в руководстве. Он потянулся, высоко вскинув руки, и стали видны мокрые пятна пота – от подмышек до середины ребер.
– Скажи, Хардинг, ты хочешь так и остаться старшим агентом?
Хардинг не поднимал взгляд от стола. Смотрел в темные испуганные глаза жены сенатора.
– Хардинг, я тебя о чем-то спросил. Ты хочешь так и остаться старшим агентом?
– Нет.
