Она редко употребляла в переписке восклицательные знаки, но сейчас не хотела показаться чересчур настойчивой или слишком серьезной. Она никогда не исключала возможности, что их с Джеком частную переписку досматривают.
Далее она сообщила профессору Триллингу, что, по всей вероятности, не поедет в Нью-Йорк в обозримом будущем. Бывает ли он на Кейп-Коде? Если так, она с радостью пригласит его к себе домой в Порт-Хайаннис на скромный обед.
Она не питала иллюзий. Получив приглашение, профессор Триллинг, по всей вероятности, сочтет ее светской львицей, бездельницей. Но имя ее мужа сегодня у всех на устах, во всяком случае у жителей восточного побережья, и Джеки, отринув гордость, надеялась, что профессор примет приглашение в такой престижный дом хотя бы из любопытства.
Он ответил с большой теплотой, немедленно. «Буду счастлив».
Стояло образцовое июньское утро, лучезарное, промытое дочиста ветром. Она вышла босиком, с чашкой кофе в руке на дальний конец газона перед «Большим домом». Трава под ногами была холодная и колючая, ветер свежий. Впереди цветы шиповника тряслись на кустах, яркими густо-розовыми пятнами на фоне дюн. Первые цветы шиповника всегда поднимали ей настроение – лепестки сморщены, как личики новорожденных.
За дюнами простиралась бесконечная синяя даль Нантакетского пролива. Под этой гладью, исхлестанной ветром и отчеканенной солнцем, сходились грудью холодные лабрадорские течения и теплый Гольфстрим.
Она стояла в объятиях нового дня, и солнечный свет тянул веки книзу. Наконец подняв их, она увидела прямо над собой большого поморника – он закладывал круги, сжимая в когтях живую рыбину, словно желал похвалиться перед человеком своей охотничьей доблестью.
За краем песка, уже невидимые отсюда, шлепали по мелководью черепахи. Еще дальше – можно было только воображать – вырывались из глубин киты.
Она однажды встретилась глазами с горбатым китом – он высунул огромную голову из воды рядом с «Виктурой»[37], шлюпом Кеннеди. Джеки до сих пор помнила рыбный смрад из пасти и первозданный разум, живущий в единственном глазу. Этот глаз приковал ее взгляд. Она сняла темные очки, чтобы встретиться с ним, окаймленным коркой балянусов, и почувствовала, что обменялась с китом безмолвной вестью. Он мог бы запросто перевернуть яхту, как унесенную морем доску, но лишь плавно скользнул под килем, унося с собой – как чувствовала Джеки – некий след ее самой в огромном, непроницаемом зрачке. И она тоже унесла след кита домой, на берег, и носила его в себе, задумчивая, пока семейство Джека с упоением играло в тачбол.
Сейчас уже начался прилив. Он качал лодки. У причала яхт-клуба яхты позванивали и постукивали мачтами – музыка, рожденная бризом. Еще дальше блестели тонкие перешейки и песчаные отмели, и рыбаки с удочками перебегали по ним, словно шествуя по воде.
Ветер шевелил длинную траву на песке. В этой части мыса дюны могут за ночь изменить форму. Все непрочно, непостоянно, и лишь это непостоянство пребывает вовеки. Таков урок, преподанный Кейп-Кодом, Тресковым мысом. Не держись ни за что. Что бы это ни было, не цепляйся за него.
Чуть подальше вглубь суши, за несколько миль от берега, близоруко моргали мокрые золли – прудики в воронках, выгрызенных древними ледниками. Топография суши словно менялась прямо у путника под ногами, и воздух, напоенный ароматом разогретой солнцем смолы, вдруг обретал терпкость болотной гнили или морской соли.
После летнего солнцестояния дни мельтешили, как простыни на бельевой веревке. В здешнем ослепительном свете каждая травинка пульсировала, дюны сияли, и голубая шкура пролива выгибалась и блестела.
Пристроив на коленях альбом для набросков, Джеки пыталась поймать ситцевую синеву летнего неба, выжженную солнцем белизну ракушки или кости. Она снова рисовала на пленэре – в основном небольшие этюды – но редко оставалась довольна попытками.
На рисовальные вылазки она ездила в старом «плимуте» Джека и постепенно осознала, что весь полуостров – переплетение песчаных проселочных дорог, живущих своей жизнью. Ей нравились никем не охраняемые придорожные прилавки с выставленными на продажу фруктами и овощами. Они терпеливо ждали там, где на дорогу выходила ведущая к дому тропа или дорожка, и на ящик, куда покупатели сами клали деньги «на доверии», никто не посягал. Она любила, когда на горизонте возникал сюрприз – шпиль очередной церковки, как белый крик, обращенный к небу, – или коршуны реяли над головой на бесстрашной высоте.
Островки – поросли спартины, разделенные солеными протоками, – меняли форму год от года, так что все местные карты мгновенно устаревали и заблудиться было легко. Тем временем клюквенные болота на мысу покрывались темно-красным ковром, как во сне, но в свою пору и их скрывал первый снег. Потом туманные сирены заводили привычную осеннюю жалобу, и дома, обветренные, крытые серой черепицей, грудью встречали атлантические шквалы.
