– Понял? Выкладывай все, что мне следует знать, так для тебя самого будет лучше. Еще раз спрашиваю: что с тобой не так?
– Со мной все в порядке, сэр. – Он вцепился в апельсин.
Директор отодвинул стул, надел пиджак и двинулся к тому концу стола, где стоял Хардинг.
– Что ты делаешь, чтобы поймать кайф, там у себя, в Джоппе?
Хардинг очень старался, чтобы голос звучал нейтрально:
– Там нечего делать, сэр.
– И ты, конечно, развлекаешь себя сам как можешь. – Гувер подошел вплотную, расстегнул Хардингу пиджак и извлек из кобуры служебный револьвер. – Ты, значит, надрочился на хорошенькую жену сенатора и напечатал новую чистенькую фотографию для нас, для штаб-квартиры. Что, Барни Россет – я сказал «Барни Россет», личность, представляющая интерес, за которой тебе было приказано наблюдать, – для тебя красотой не вышел или что?
– Я неправильно понял, сэр. Прошу меня извинить. Я думал, что она тоже личность, представляющая интерес. Мне известно про общий приказ по Бюро о сборе информации о конгрессменах и членах их семей.
Гувер прижал дуло револьвера к ширинке штанов агента. Хардинг дернулся.
Гувер покосился на фото. Черные глазки выпучились.
– Как ты думаешь, что сказал бы сенатор Кеннеди, если бы знал, что мы следим за его женой?
– Я уже говорил, сэр, она внезапно появилась на слушании. Я за ней не следил. Я не ожидал…
– Он бы потребовал, чтобы тебя уволили. Вот что он сказал бы. Что там Джоппа, он бы тебя в Тимбукту отправил. Ты вообще знаешь, кто его отец? Джозеф Кеннеди-старший. Бывший наш посол в Англии, ни больше ни меньше, и друзей он себе успел накупить больше, чем в свое время женщин, а их было немало, поверь мне.
– Я понимаю, мистер Гувер.
Директор смотрел мимо Хардинга – словно у того за плечом в воздухе висела интересная математическая головоломка. Свободной от револьвера рукой Гувер принялся выковыривать что-то из зубов.
– А вдруг молодая миссис Кеннеди тебя вычислила тогда в Нью-Йорке? Ты за ней следил, а Бюро…
– Честное слово, сэр. Она никак не могла меня вычислить. Она меня даже и не заметила. – Неправда или в лучшем случае полуправда. Но она никак не могла его запомнить, а все прочее не в счет. – Я…
– Ты думаешь, это было умно – ее сфотографировать? Если это выплывет наружу, что будет с репутацией Бюро? – (Дуло опять уперлось Хардингу в пах.) – Я тебя спрашиваю: ты считаешь, это было умно?
– Нет, сэр.
– Не-е-ет, сэ-э-эр, – пискливо передразнил Гувер.
Позвонили в дверь. Послышались шаги Энни на лестнице, а потом в прихожей. Гувер преспокойно вернул револьвер в кобуру Хардинга, отступил на шаг, поправил ему брюки и проверил ногти.
Появился Клайд Толсон в сопровождении Энни.
– Мистер Гувер, прибыл мистер Толсон.
– Вижу, вижу. Спасибо, Энни.
Об этом знали все. Директор и заместитель директора почти каждое утро приезжали на работу вместе в машине Гувера. Среди сотрудников, особенно молодых, эта парочка была известна как «Дж. Эдна и мамаша Толсон».
Хардинг смотрел прямо перед собой, стараясь, чтобы лицо ничего не выражало. На пороге столовой щебетали Гувер и Толсон. На стене над ними скалила зубы голова оленя. На заместителе, похоже, точно такой же голубой летний пиджачный костюм, как на самом Гувере, и почти такой же галстук, соответствующий подкладке пиджака, все как требует руководство для сотрудников Бюро.
Гувер обернулся к агенту:
– Хардинг, какого цвета мой пиджак?
Кажется, вопрос с подвохом. Директор не сказал «наши пиджаки», хотя его костюм и костюм Толсона абсолютно идентичны, вплоть до пуговиц.
– Я думаю, он… голубой, сэр.
Гувер закатил глаза и застегнул пиджак на брюхе.
– Клайд, какой это цвет, по-твоему?
– Шамбре, – ответил Толсон.
– Вот и я так думаю. – Гувер, похоже, наслаждался роскошью этого слова. – Шамбре… Шамбре!
Он взял со стола фотографию жены сенатора и сунул в портфель.
Опять явилась Энни и сообщила, что машина ждет у подъезда.
Гувер снова посмотрел на Хардинга, с заметным отвращением:
– Доешь уже этот чертов апельсин, раз начал. Энни тебя выпустит. – И горничной: – Энни, я сегодня не приду ночевать, но завтра вечером вернусь к началу «Шоу Лоуренса Уэлка», как обычно.
– Да, мистер Гувер, – ответила она, отряхивая ему плечи. – Я вам согрею теплого молочка и поставлю у телевизора.
Его взяли прямо перед посадкой на рейс обратно в Джоппу. Двое агентов в фетровых шляпах с загнутыми полями, в строгих костюмах. Пиджаки топырились там, где под ними прятались кобуры. Его повезли обратно, в самый центр Вашингтона. По дороге в машине все молчали. Агент на переднем пассажирском сиденье включил радио и тихо подпевал: «Дым застит глаза»[35]. Хардинг уже видел внутренним взором дуло пистолета, стреляющего в упор прямо ему в лицо.
