Отдыхающий, любящий дюны лишь в ясную погоду, едва ли узнал бы их по весне, а они вечно дарили какое-нибудь новое открытие: то древнее захоронение обнажится в песке соснового бора; то в болоте откроются пеньки частокола, остатки форта первопоселенцев; то обнаружится древняя дорожка из камней, по которой можно перебраться через забытый ручеек. Иногда весной, с оттепелью, мог выйти на свет даже фундамент старого пуританского дома, сложенный из дикого камня; гранитные валуны, вцепившиеся в XX век, как костяшки пальцев.
Но в любое время года первый утренний свет на мысу – когда его не скрывал туман – обладал перламутровой мягкостью. «Прекрасное утро», – мог сказать сосед при случайной встрече на берегу, и Джеки отзывалась: «О да. Нам так повезло с погодой». Любых, самых обыденных слов было довольно в этом всепрощающем свете. Как Джеки ни любила интеллектуальные светские разговоры Нью-Йорка и Вашингтона, воскрешало ее молчаливое красноречие пролива.
Джек сейчас едет в Мэриленд, снова вышел на тропу – вербует сторонников. Джеки выбрала дату для визита профессора Триллинга, зная, что у миссис Клайд в этот день выходной. Кэролайн отправилась на день в «Большой дом», к бабушке, под опеку нянюшки Мод.
Джеки испекла пресные хлебцы на пахте, нарезала помидоры и приготовила на пару´ спаржу. Сварила кастрюлю чаудера с треской – свежей, купленной на верфи в Барнстэбле только сегодня утром. И, лишь добавив в него соленой свинины, Джеки вспомнила, что профессор Триллинг – еврей. Неужели она все испортила еще до прихода гостя? Она представила себе неловкий момент, замешательство, взаимные извинения. Полезла в морозилку, но из всего, что там нашлось, оттаять вовремя могли только гамбургеры с булками, приготовленные для детских праздников.
Она попросила охранника из Секретной службы – такое ощущение, что в последнее время они меняются едва ли не каждую неделю, – сойти с обычного поста на газоне позади дома, лишь на время, пока она будет обедать на патио со старым другом. Они договорились, что охранник всего на несколько часов перебазируется на парадную сторону дома, выходящую на Ирвинг-авеню, и в это время не будет делать обходы.
Охранник носил летний строгий темно-синий костюм и очки от солнца, а на ремне через плечо – транзисторный приемник в кожаном футляре. Поскольку дежурства были долгие, ему разрешалось слушать репортажи со спортивных матчей и сводки новостей. Но ни в коем случае не музыку, заверил он. Он слушал на совсем малой громкости, пользуясь наушником, воткнутым в разъем. Когда Джеки спросила, что слышно, он ответил: пока только и говорят о требованиях Хрущева к Америке, Франции и Британии убрать войска из Западного Берлина.
Когда Джеки разговаривала с агентом, он странным образом держался и подчеркнуто формально, и вместе с тем развязно. Он стоял прямо, расправив плечи, обращался к ней почтительно и как бы издалека. Ее удивило только, что он – словно мальчишка-подросток – при разговоре с ней не снял темные очки и даже не вынул руки из карманов. Из нагрудного кармана пиджака торчал дешевый блокнотик. Охранник увидел, что Джеки заметила, и пояснил: «Я стараюсь записывать спортивные счета за день, когда выдается свободная минутка».
Она сказала охраннику, что придет «старый друг». Невинная ложь. Она не знакома с профессором Триллингом – во всяком случае, их друг другу формально не представили. Но двусмысленность формулировки оказалась полезной для организации контрабандного обеда. И конечно, Джеки точно знала, что профессор не представляет никакой угрозы для безопасности.
Триллингу лет пятьдесят пять – шестьдесят. Так она и скажет Джеку (если охранник из спецслужбы передаст кому-нибудь ее слова): «Когда говорила „старый друг“, я имела в виду его возраст!» Она объяснит, что никого не хотела обманывать: она просто не поняла, что на любого, кто гостит в доме на Кейп-Коде впервые, нужно сначала получить разрешение. А если бы и поняла, все равно потребовала бы отступления от протокола ради уважаемого профессора, литературоведа, приехавшего из самого Нью-Йорка по ее приглашению.
Ей казалось, что она знает профессора Триллинга – по сборнику его эссе – лучше, чем кое-кого из собственных родных. Книга «Либеральное воображение» потрясала откровенностью и, по мнению Джеки, представляла собой героический подвиг на поприще литературной критики. Триллинг был гуманистом и верил, что литературные произведения не пассивны, но обладают силой и способны говорить с душой человека через пространство и время.
