Мальчик стоял, пристально глядя на мать. Как он кипит злостью, подумала она. По временам мать и сын друг другу откровенно не нравились. Однако величайшая трудность состояла в том, что мать не знала, как любить его, и ему это было известно.
В багажнике огромного автомобиля премьер-министра лежала лошадка-качалка для детской. Дорогая покупка, сделанная сегодня, возможно, умилостивит Джона или по крайней мере даст выход кипящей в нем дикой энергии. Беб в последнее время ничего не думал о поведении Джона, да и вообще мало о чем думал. По дороге в Грейтэм он смотрел в окно на виды Сассекса так, словно это были декорации из картона и клея. Фантасмагория жизни в окопах перевешивала реальность всего остального.
Сидя в машине рядом с женой на заднем сиденье, он все трогал рот там, где когда-то были зубы, и это внушало жене отвращение. Зубной врач сказал, что делать нечего: раскрошенные пеньки придется удалить. Пока дантист захватывал и дергал, Беб только смотрел в потолок, извиваясь в кресле, но боль почти не отражалась на лице. Контраст между содрогающимся в муках телом и бесстрастным лицом больше всего испугал Синтию. Этого она никогда не забудет. Ее муж где-то далеко и не знает, как оттуда вернуться.
Значит, ей придется одной справляться с ненормальным сыном, нелюбящим и агрессивным ребенком. Однако Джон был пугающе проницателен. Сейчас, в хлеву, он злобно оскалился, видя, как она читает рукопись Лоуренса.
– Мама, ты воровка?
С мокрой рубашки уже натекла лужа на полу.
Леди Синтия почувствовала, что краснеет, и вернула рукопись на место у пишущей машинки. Ей хотелось вытереть сына, но она сдержалась, поскольку знала: до него лучше не дотрагиваться, если без этого можно обойтись. Иначе он напряжется, тело станет твердым, как доска, и он примется кричать или выть, будто его убивают.
Она боялась, что у нее уже не осталось любви для этого маленького злого мальчика, не выражающего никакой нежности или привязанности к матери или даже к жизни, подаренной ему матерью. Она злилась на него еще больше за то, что он заставил ее осознать этот страх – страх, что она не может любить собственного ребенка, что это она ненормальная, ведь временами он кажется ей таким отвратительным, что она мечтает от него избавиться. Но каким образом избавиться, куда его деть – об этом не позволял думать внутренний барьер.
Беб для нее потерян; ее истинный друг Лоуренс, характерно для него, это уже понял. Он бережно объяснил Синтии, что ее муж все еще находится в окопах – во всяком случае, душой. Синтия чуть не разрыдалась от этих слов, оттого, что он понимает. До появления Лоуренса она была настолько одинока – наедине со своими бедами, с позором.
Беб крепкий мужчина, но с поэтическими наклонностями и слишком чувствительный, чтобы идти на какую бы то ни было войну. А теперь у них нет денег, но Беб никак не мог этого понять. Он не желал просить помощи у отца. Кажется, даже не слышал, как жена его умоляет.
– Как хочешь, – часто повторял он. – Как хочешь.
Их будущее и будущее двух их маленьких детей целиком зависело от нее.
Когда они с Джоном вышли из хлева, ее муж, Лоуренс и Уилфрид Мейнелл стояли неподалеку, склонив головы. Беб медленно, невнятно рассказывал о недавнем наступлении армии. Мужчины задумчиво внимали. Она не знала, можно ли понять хоть половину того, что говорит Беб. Дантист обещал ему вставные зубы.
Когда они с Джоном подошли, Лоуренс поднял голову. Вельветовая куртка болталась на нем, как на вешалке, но он был полон прежнего тепла и жизненной силы, с прежними удивительно притягивающими синими глазами и улыбкой, всегда наготове, для ее непростого сына. Он велел Джону бегать вокруг сада, чтобы высохнуть, и – о чудо! – мальчик послушался. Спаниель Беспечный побежал за ним, и Джон, кажется, обрадовался четвероногому спутнику.
Уилфрид Мейнелл улыбнулся Бебу:
– Лоуренс умеет обращаться с детьми, правда? Когда он уедет, нам будет его очень не хватать.
Где-то ворковали голуби, сплетая сонные чары английского лета. По щеке Беба пробежала дрожь.
– Это всё зубы, – сказала Синтия, присоединяясь к мужчинам. – Боюсь, они его очень мучают. Нам пора.
