– Итак, – Гриффит-Джонс поправил очки, – при беглом взгляде мы обнаружили следующее: сорок два случая употребления слов «ебать» и «ебля»; четырнадцать раз «пизда», двенадцать «матка», тринадцать «яйца», шесть раз «срать», десять раз «жопа», «попа» и «задница», двадцать восемь упоминаний пениса, включая синонимы, такие как «член», «хер» и «фаллос», и три раза «ссать». Слова «ласкать» и «щупать» встречаются на одной странице девять раз; на другой странице тринадцать раз повторяется слово «чувственный». Слово «внутри» употребляется часто для достижения определенного сладострастного эффекта. Следует провести второе обследование для поиска разговорных выражений, маскирующих непристойный смысл, таких как «кончать» или «чернила тратить»… А следовательно, – продолжал Гриффит-Джонс, – наша главная стратегия будет двоякой: продемонстрировать в этом так называемом произведении искусства, во-первых, непристойную вульгарность лесничего Меллорса, а во-вторых – сексуальную неразборчивость леди Чаттерли… Я боюсь, – он улыбнулся, и улыбка вдруг превратилась в оскал, – что леди Чаттерли придется за многое ответить. Очень за многое.
Он не стал говорить своим подчиненным о письме, полученном на прошлой неделе.
Почерк был элегантный, заглавные буквы с росчерками. Секретарша Гриффита-Джонса приготовила стандартный ответ – благодарность «миссис Чаттерли» за предложенную помощь. И уже принесла Гриффиту-Джонсу на подпись, но тут они заметили шутку и немножко посмеялись. В сложившихся обстоятельствах слово «искренне» казалось особенно остроумным.
И все же, как ни странно, он не устоял. Для него это совершенно не характерно. Но адрес был обозначен четко. Проходя по городу, Гриффит-Джонс не удержался и зашел туда – просто проверить, удовлетворить любопытство. Потому что слова соблазнительно отдавались в голове: «Всецело в вашем распоряжении». Он ощущал себя одновременно сыщиком и любовником.
Дом располагался в районе Кенсингтон и Челси. Мелбери-роуд была застроена большими краснокирпичными викторианскими домами с треугольными фронтонами, каких много вокруг Холланд-парка. Некоторые были отдельные. Большинство – спаренные. Часть их перестроили, разделив на беспорядочно скомпонованные тесные квартирки поменьше. Гриффит-Джонс вполне мог бы представить себе, что стоит рядом с кенсингтонским особняком, унаследованным леди Чаттерли от отца, «члена Королевской академии художеств Малькольма Рейда». Только номера четырнадцать не существовало в природе.
Как остроумно.
Над ним действительно подшутили.
На месте дома четырнадцать была пустота – пустота в форме дома, пустота в форме женщины. Здесь когда-то упала бомба. Остался пустырь, с водянисто-голубым небом вместо крыши.
В пустоте между двумя соседними домами выросло дерево. Двое детей пролезли через сломанную изгородь и играли под ним.
Это даже мистификацией нельзя назвать. Просто кто-то подшутил над ним. Такое у нее своеобразное чувство юмора. У нее, потому что почерк определенно женский. Однако на миг, когда Гриффит-Джонс, сидя за письменным столом, вторично прочитал подпись – «Искренне Ваша, Констанция Чаттерли», – его кровь радостно взыграла.
Подобно составителям заголовков в прессе, пишущим о леди Чаттерли не как о литературном персонаже, но как о живой женщине, которая предстанет перед судом, – он тоже в глубине души жаждал, чтобы она оказалась настоящей.
Вдали от прецедентов, материалов суда и переплетенных в кожу фолиантов, занимающих все стены конторы, Мервин Гриффит-Джонс вполне осознавал собственную узость. Он знал, что под костюмом с Сэвил-роу, прокурорской мантией и париком прячется дрожащий человек, который каждое утро стоит голый под холодным душем и который, вопреки самому себе, хочет, чтобы его любила такая женщина, как Констанция: любила его, простила его и освободила его от личности, которой он не умеет не быть.
Время сметано на живую нитку.
