Погода стояла мягкая для конца октября: штиль и сухо. Они поехали в сторону Барнстэбла по старинному королевскому тракту. Когда-то этой тропой ходили индейцы-вампаноаги, а потом тащились телеги первопоселенцев. Дорога была красивая, с видами. Интересно, подумал Хардинг, каково это – прожить где-нибудь так долго, чтобы знать тамошние места назубок. Каждый уголок, каждый поворот, каждую тропинку. Сам он еще нигде на столько не задерживался.
Мягкий пожар света охватил море и небо, в воздухе прорезался терпкий аромат соли. Маяки на старой дороге вдоль побережья говорили с одинокой душой. «Шевроле» Мела Хардинга прокладывал путь через прибрежные поселения, мимо домов, крытых серой черепицей, пустых пляжей и порослей приземистых сосен. Дюны блестели в лучах восходящего солнца, и клюквенные болота сверкали, словно прикрытые алым полотном, ожидая гребенки собирателя.
– По-моему, я сроду ничего красивее не видела, – обратилась она к нему.
Он кивнул. Ему было не по себе от ее прямоты, от запаха ее волос, от полноты ее бедер на сиденье; от сверкающей блесны счастья. Сверкающей и опасной. Перед ним на леске болтается блестящая заманчивая штучка. Клюнуть ли? А он вообще знает, как это делается?
Экземная кожа зачесалась, но он лишь поплотней уселся на водительском месте. Есть люди, рядом с которыми сильней ощущаешь одиночество: порывы их ветра находят твои пустоты и бреши и просвистывают насквозь. Но близость этой женщины была свежим бризом, прочищающим мозги. Он чувствовал себя бодрым. Он уже очень давно не ощущал бодрости – только бывал на взводе от кофеина и нервов.
Дорога шла зигзагами через дубовые рощи. На дубах кое-где еще остались листья, золотые и красные. Кэтлин возилась с верньерами радио, пытаясь поймать новости о выборах, но за очередным поворотом дороги сигнал пропал окончательно.
– Он обязан выиграть, – сказала она. – Он тебе нравится?
– Кеннеди? Ну да. Я ничего против него не имею.
– Я все надеюсь как-нибудь увидеть в Хайаннисе его или миссис Кеннеди, в смысле молодую миссис Кеннеди. Но, надо полагать, у них есть особые люди, чтобы бегать по магазинам и всякое такое.
Что он мог сказать?
– Няня девочки иногда приходит к нам в аптеку, отдать пленки в проявку или получить лекарство по рецепту для миссис Кеннеди.
– Няня Кэролайн? Да ладно! Не может быть!
Полчаса они молчали, и это молчание в пространстве переднего сиденья машины не было неприятным.
И вдруг:
– Вот! – Она хлопнула по двери. – Тут, тут, тут!
Он вильнул и остановил машину на песчаной обочине.
– Это оно, – сказала Кэтлин, глядя на указатель. – Пляж «Мейфлауэр». То, что надо. Мне сюда. Я прямо чувствую.
Она покрутила ручку, открывая окно:
– Ты только посмотри!
Они вышли и размялись. Он снял крышку с объектива и поднес видоискатель к глазу, чтобы проверить вид. Пляж казался бесконечным – полоса песка, волнистого от ветра. Еще не было семи утра. Залив сохранял млечно-белый цвет.
– Слушай, Мел. – Ее голос внезапно переменился. – Я должна была тебе раньше сказать.
Он мысленно приготовился поворачивать обратно; приготовился к тому, что весь день пойдет наперекосяк. Как это он умудрился так быстро все испортить? Сейчас она скажет, что замужем или в отношениях. И что Мел ей нравится, но она не хочет, чтобы ее неправильно поняли. Она уже сматывает на спиннинг леску, к которой привязана яркая блесна этого дня.
– Я по правде хочу посмотреть Провинстаун, – начала она. – И «Плейхауз», и надеюсь, что получу прослушивание как-нибудь скоро. Но сейчас там все закрыто. На зиму. И вчера я это уже знала, когда попросила меня сюда отвезти. Не то чтобы я тебе соврала, но…
Он прислонился к пыльной машине:
– Так тебе, значит, снимки не нужны?
– Еще как нужны. Но… – она ковыряла носком ноги торчащий из дюны пучок осоки, – главное, я хотела, чтобы ты меня заметил, наверное. Хоть немножко.
Она втянула губы меж зубами.
Он поднял фотоаппарат и навел на резкость:
– Смотри вон туда.
Ее лицо в видоискателе казалось беззащитным. Если бы не тяжелый подбородок, она была бы красавицей.
– Я забыла спросить. Пленка черно-белая? Я не хочу, чтобы они сразу заметили, что у меня разные глаза.
Он кивнул, почти не слушая.
– Я никогда не видела такой маленький фотоаппарат. Ты уверен, что это не игрушка?
– Помолчи немного. – Он щелкнул, делая первый снимок.
Зажужжал пружинный мотор. Камера работала просто как мечта.
Кэтлин смотрела вперед, на дюны, окаймленные полоской дикой травы; на их расселины и тайны.
– У меня есть ребенок, – сказала она.
Мел приостановился, но фотоаппарат не опустил.
– Я подумала, лучше сразу сказать. Он родился без отца. То есть не в том смысле, что он от Святого Духа. – Голос был низкий, гортанный. – В общем, я падшая женщина. Слава богу, что я не в Ирландии росла, а то монахини отправили бы меня в прачечную замаливать грехи, не успеешь и глазом моргнуть. Я тебе говорю сейчас только потому, что не хочу, чтобы ты думал: мне от тебя чего-нибудь надо. Я, может, и падшая, но не чокнутая.
Он снова щелкнул.
