Вернемся в камеру хранения главного вестибюля Олд-Бейли. Мистер Т. С. Элиот бегает взад-вперед. «Тише, сказал я душе. Жди без надежды»304. К концу дня он в пересчете на шаги пробежал не меньше чем половину Лондона. Он остановился лишь хлебнуть чаю из матрониной фляжки – на пару с женой – и посмотреть, как забирают из камеры хранения другого свидетеля, не его.
– Мистер Рой Дженкинс, член парламента!
Входит мистер Дженкинс, сын валлийского шахтера. Он в очках с массивной оправой, в мешковатом костюме и в рубашке, воротничок которой ему слишком велик. Как будто он в сорок лет до сих пор донашивает одежду отца. Он идет по залу суда, лысина блестит, глаза живые.
Как известно многим из собравшихся, мистер Дженкинс недавно ушел в отставку с высокой должности в партии лейбористов после того, как она проиграла на выборах. Он определяет свои взгляды как «прогрессивные» и сейчас намерен бороться. Он работает над отменой смертной казни и театральной цензуры. («Боже милостивый!») Он хочет декриминализации самоубийств, абортов и гомосексуальности. («Кто этот коротышка?») Он хочет, чтобы Британия добровольно отказалась от всей оставшейся власти над колониями и смирилась с тем, что занимает менее значительное место в мире. («
Мистер Дженкинс слегка затерялся в собственном костюме, но не умален величественной обстановкой Олд-Бейли.
Мистер Хатчинсон улыбается присяжным, а затем галерке, он явно в хорошем настроении. Он выходит на адвокатское место, зацепив руки за полы мантии на груди, словно фермер, заложивший большие пальцы за подтяжки.
Мистер Хатчинсон: Мистер Дженкинс, позвольте мне уточнить: вы были главным инициатором в парламенте закона о непристойных изданиях, в который недавно внесена поправка?
Мистер Дженкинс: Да.
Мистер Хатчинсон: К сведению суда, я представляю в качестве вещественного доказательства экземпляр журнала «Спектейтор» от двадцать шестого августа сего года. Мистер Дженкинс, будьте добры, прочтите выделенные отрывки со страницы «Письма в редакцию».
Мистер Дженкинс: Охотно. (Берет журнал и сдвигает очки на переносице повыше.) «Дорогой сэр! Как инициатор закона пятьдесят девятого года о непристойных изданиях я поражен и расстроен недавними шагами сэра Теобальда Мэтью, генерального прокурора… Этот закон предназначен для того, чтобы расширить полномочия полиции, по ее просьбе, в отношении торговли порнографическими материалами, в то же время обеспечив бо́льшую безопасность произведениям, обладающим литературными достоинствами… Полномочия, о которых просила полиция, теперь ей предоставлены. Почему же тогда генеральный прокурор не может продемонстрировать хотя бы капельку здравого смысла, – он поворачивается туда, где в зале суда сидит сэр Тоби, не бледнея и не моргая, – и уважать принцип компромисса? Неужели наша прокуратура не может хоть немного научиться на вызванных неграмотностью ошибках своих предшественников? Искренне ваш Рой Дженкинс».
Мистер Хатчинсон: Благодарю вас, мистер Дженкинс. Констатировано ли в законе явным образом, что он «направлен на защиту литературных произведений»?
Мистер Дженкинс: Да.
Мистер Хатчинсон: По вашему мнению, эта книга «Любовник леди Чаттерли» (высоко поднимает «пингвиновское» издание в мягкой обложке) представляет собой литературное произведение?
Мистер Дженкинс: Несомненно. С вашего позволения, добавлю: за пять лет работы над этим законом мне и в голову не могло прийти, что…
Господин судья Бирн: Я считаю, что нам не нужно в это углубляться.
Мистер Дженкинс: Приношу глубочайшие извинения, милорд. (С виду совершенно непохоже, что он чувствует себя виноватым.)
Мистер Хатчинсон: У меня больше нет вопросов, милорд.
Мистер Гриффит-Джонс: У меня нет вопросов, милорд.
Потому что удар уже нанесен.
– Мисс Энн Скотт-Джеймс!
Входит писательница, диктор радио, газетно-журнальный редактор, статная женщина шести футов ростом, сорока с небольшим лет. Она самая элегантная из всех выступавших до сих пор на процессе. На свидетельском месте она выглядит не столько свидетельницей, готовой к даче показаний, сколько роскошной резной фигурой на носу корабля.
Мистер Гардинер: Мисс Скотт-Джеймс, наша сегодняшняя цель – определить достоинства этого романа, как сам факт их наличия, так и их степень. Поэтому я хотел бы спросить вас: представляет ли роман, по вашему мнению, какую-либо образовательную или общественную ценность?
Мисс Скотт-Джеймс (оживая): О да, огромную ценность. Лоуренс был ниспровергателем идолов. Он считал свою эпоху душной и застегнутой на все пуговицы; отношение к сексу – лицемерным; считал, что деньги образуют неправомерные препятствия для любви и человеческих отношений.
Мистер Гардинер: Вы считаете, что этот роман все еще актуален?
Мисс Скотт-Джеймс: Даже больше, чем раньше.
Мистер Гардинер: Почему?
