– Останься со мной, Джоул, – прошептала она, будто в полудреме. – Не уходи! Ты нравился Майлзу… Он говорил, что ты… – Она сильно задрожала. – О, боже, как же мне одиноко! – Глаза ее закрылись. – Обними меня. У Майлза был точно такой же костюм. – Она внезапно села прямо, вытянувшись стрункой. – Только подумай, что он чувствовал! Он ведь практически всего и всегда боялся.
Она изумленно помотала головой.
Неожиданно она схватила Джоула и притянула его лицо к себе:
– Ты не уйдешь! Я ведь нравлюсь тебе – ты ведь меня любишь, правда? Не надо никому звонить. Завтра времени будет достаточно. Останься сегодня у меня ночевать!
Он недоверчиво уставился на нее – затем его как громом поразило. В своем помраченном сознании Стелла пыталась сохранить Майлзу жизнь, не давая завершиться ситуации, в которой фигурировал он живой, как будто разум Майлза продолжил бы свое существование до тех пор, пока существовали беспокоившие его возможные события. Это была безумная и мучительная попытка отсрочить окончательное осознание того факта, что Майлз был мертв.
Джоул решительно взялся за телефон и позвонил доктору.
– О, нет! Только никому не звони! – воскликнула Стелла. – Иди же сюда и обними меня!
– Попросите, пожалуйста, доктора Бейлза.
– Джоул! – воскликнула Стелла. – А я-то думала, что на тебя можно рассчитывать! Ты нравился Майлзу. Он ревновал к тебе… Джоул, иди ко мне!
Да уж… Если он предаст Майлза, тот для нее еще какое-то время не умрет – но только как его можно было предать, если он уже мертв?
– … испытала очень тяжелое потрясение. Прошу вас приехать как можно скорее – и еще, пожалуйста, пригласите сиделку.
– Джоул!
В этот момент дверной звонок и телефон стали трезвонить без перерыва, а к дому стали подъезжать автомобили, останавливаясь рядом.
– Только не уходи, – взмолилась Стелла. – Ты ведь останешься, правда?
– Нет, – ответил он. – Но я вернусь, если я тебе понадоблюсь.
Остановившись на крыльце дома, который теперь гудел и трепетал от жизни, которая всегда суетится вокруг смерти, будто защитная листва, он почувствовал комок в горле, а к глазам подступили слезы.
«Все, к чему он прикасался, волшебным образом менялось, – подумал он. – Ему даже удалось вдохнуть жизнь в этого гамена и создать из нее шедевр в своем роде».
А затем:
«Какую же чертовски огромную дыру он оставляет в этой проклятой пустыне – да что там, уже оставил!»
И затем с горечью: «О, да – я вернусь… Я-то еще вернусь!»
– Ну, как ботиночки? – сказал Билл. – Двадцать восемь долларов!
Мистер Бранкузи посмотрел внимательно:
– Шикарно!
– Сделаны на заказ!
– Ну, ты у нас известный денди. Но ведь пригласил ты меня не только ради ботинок, а?
– Никакой я не денди! Это кто говорит, что я какой-то там денди? – возразил Билл. – Это все потому, что я образован гораздо лучше, чем большинство тех, кто занимается шоу-бизнесом!
– Ладно, но ты ведь не станешь отрицать, что ты – красивый молодой человек? – сухо сказал Бранкузи.
– Конечно нет, а по сравнению с тобой так уж наверняка! Девушки всегда думают, что я актер, пока не узнают правду… Есть сигаретка? Да что там: я еще и выгляжу как мужик – не чета всем этим приятным парнишкам, которые околачиваются у Таймс-сквер.
– Отлично выглядишь. Джентльмен. Дорогие ботинки. И удача преследует по пятам!
– Вот тут ты не прав! – возразил Билл. – Это все мозги! Три года, девять постановок, четыре хита – и всего один провал. И где же ты тут углядел удачу, а?
Слегка утомившись, Бранкузи просто молча посмотрел на него. И если бы его взгляд не стал непроницаемым и он бы не задумался о чем-то другом, то увидел бы он следующее: перед ним стоял нахальный молодой ирландец, распространявший вокруг себя агрессию и самоуверенность в таком объеме, что в кабинете от них уже дышать было нечем. Бранкузи знал, что чуть погодя Билл услышит собственный голос, устыдится и тут же переключится на свою другую манеру: скромное превосходство, чувствительность, этакий покровитель искусств по образу и подобию интеллектуалов из «Театральной гильдии». С манерой поведения Билл Макчесни еще окончательно не определился: такие противоположности редко находят баланс лет этак до тридцати.
– Вот возьми Эймса, возьми Хокинса, возьми Харриса – да любого возьми! – продолжал гнуть свое Билл. – Да кто они такие по сравнению со мной?! Что такое? Выпить хочешь? – Он увидел, как взгляд Бранкузи скользнул к шкафу у противоположной стены.
– Я не пью по утрам. Мне просто стало любопытно, кто же это там стучит? Надо бы как-то это прекратить. Меня всего аж передергивает, как психа, от таких вещей.
Билл быстро подошел к двери и распахнул ее.
– Никого, – сказал он. – Постой-ка. Эй, вам чего?
– Ох, простите ради бога! – послышался голос. – Извините! Я так разволновалась, что совсем забыла, что у меня в руках карандаш.
– И что вам здесь нужно?
– Я пришла к вам, а секретарь сказал, что вы заняты. У меня для вас письмо от Алана Роджерса, драматурга; я хотела вам передать его лично.
– Я занят, – сказал Билл. – Обратитесь к мистеру Кейдорну.
