Мы направились на вечеринку к кому-то домой за пределами студенческого городка. Когда мы подъехали, студенты танцевали на лужайке и на крыльце. Мы прошли через главный вход в танцующую толпу. Я подошел к Джедду Редуксу, который курил, прислонившись к стене. Я спросил, не будет ли у него сигареты. Из нагрудного кармана своего супермодного блейзера он вытащил пачку «Вантидж». Глаз быка на пачке и пустой внутри фильтр. Каждая сигарета выглядела как гильза для винтовки. Я представился. Его звали Дейв. Он сказал, что ему нужно еще выпить. Как щенок, я пошел вслед за ним на кухню, и когда мы пробирались сквозь толпу, нос к носу столкнулся с Байяром.
— Вот ты где, — сказал Байяр.
— Приве-е-ет.
— Мне нужны мои рубашки, чувак.
На нем была мятая фланелевая фуфайка, какие обычно носил я.
— Это моя… рубашка? — Он был поражен.
— Вы тут сами разбирайтесь, — сказал Джедд Редукс, отходя от нас.
Я начал объяснять, но Байяр остановил меня. С легкой сочувственной улыбкой он сделал шаг в сторону и прошел мимо меня, преподав мне короткий и запоминающийся урок.
Я вернулся в комнату и не ложился всю ночь, стирая и гладя рубашки Байяра. На рассвете, крахмаля последнюю из его рубашек, я дал себе целый ряд обещаний.
Я никогда больше не буду пить.
Я научусь курить «Вантидж».
Я извинюсь перед Байяром и потом буду избегать его все оставшееся время учебы в Йеле.
Я буду стараться, опять буду стараться.
Она стояла с моим другом, похоже, встречалась с ним. У нее были густые светлые волосы, миндалевидные карие глаза и изысканный носик — идеальный равнобедренный треугольник в центре овального личика. В ее лице было столько совершенства, столько симметрии, что я поступил так, как учил нас делать профессор истории искусств, когда мы рассматривали портреты великих художников. Я разделил ее лицо на секции. Сначала пухлые губы. Затем белые зубы. Затем высокие скулы и изысканный нос. И, наконец, эти карие глаза, добрые и презрительные одновременно, будто она готова и полюбить вас, и возненавидеть — в зависимости от того, что вы скажете дальше.
— Сидни, — представилась она, протягивая руку.
— Джей Ар, — произнес я.
Она не носила общепринятую форму студентов Йеля — трикотажные фуфайки, рваные джинсы и кроссовки. Вместо этого на ее точеной фигурке идеально сидели черные шерстяные брюки, серая кашемировая водолазка и короткое кожаное пальто. Попка у нее была высокая, как у фигуристки. Глаз не отведешь!
— Ну, разве тебе не нравится этот курс? — спросила она. — Разве он не потрясающий?
— Не очень, — со смехом ответил я.
— Тогда зачем ты на него записался?
— Я подумываю о юридическом факультете.
— Вот как. Я бы ни за какие деньги на свете не стала адвокатом.
Я подумал: «Это потому, что у тебя уже есть все деньги на свете».
Мой друг собственническим жестом обнял Сидни и увел ее. Я вернулся к себе в комнату, стал слушать Синатру и пытался не представлять себе по частям лицо Сидни, стоявшее у меня перед глазами.
Через несколько дней мы столкнулись. Случайно встретились на улице. Я порывался уйти, не желая тратить время на богиню студенческого городка, но она заставила меня остановиться и стала задавать мне вопросы, слегка касаясь моей руки и встряхивая волосами. Я не отвечал на ее заигрывания, потому что она встречалась с моим другом, и моя сдержанность, похоже, сбила ее с толку и раззадорила. Она стала чаще касаться моей руки.
— Ты готов к финальным экзаменам по конституционному законодательству? — осведомилась она.
— Ах да! — сказал я саркастически. — Когда экзамен? Завтра?
— Хочешь, вместе позанимаемся?
— Вместе? — переспросил я. — Сегодня вечером?
— Да. — Сидни улыбнулась. Безупречные зубы. — Вместе. Сегодня вечером.
Она жила в квартире за пределами студенческого городка. Когда я пришел, у нее была открыта бутылка красного вина. Минут десять мы изучали лекции о Верховном суде, а потом отложили книги и стали изучать друг друга. Я собирался, как учила Шерил, задать ей кучу вопросов, но она меня опередила. Я рассказал про мать, про отца, про «Пабликанов», про все на свете. Я чувствовал, как вино и ее глаза заставляют меня раскрыть душу. Я говорил правду. Отец в моем рассказе был больше похож на прохиндея, чем на негодяя, а ребят из бара я представил богами. Я так чувствовал — и мне казалось, что я был самим собой, когда подражал ребятам из бара, использовал их словечки и жесты. Это ощущение вводило меня в заблуждение, так же как и сама Сидни.
