Откупорив вторую бутылку вина, она рассказала о себе. Она была младшей из четырех детей в семье и выросла в Южном Коннектикуте, на океане. На два года старше меня, молокососа, Сидни надеялась стать кинорежиссером или архитектором. Будущим Фрэнком Капрой или Фрэнком Ллойдом Райтом, сказал я. Ей это понравилось. Ее родители были влиятельными, умными людьми, активно участвующими в жизни детей. Они управляли собственной строительной фирмой, и жили они в большом доме, который своими руками построил ее отец. Она восхищалась матерью и идеализировала отца, очень похожего на Хемингуэя, как она сказала, с белой бородой, в рыбацком свитере. Ее от природы хриплый голос стал на октаву ниже, когда она заговорила о брате, который умер, и о том, как изменились с тех пор ее родители. У нее была манера придавать разговору оттенок интимности, будто закрывая нас от всех занавеской.
Сразу после полуночи повалил снег.
— Слушай, — сказала Сидни, показывая на окно, — пошли прогуляемся.
Надев шапки и шарфы, мы обошли студенческий городок, поднимая лица вверх и ловя языком снежинки.
— Ты заметил, что мы проболтали несколько часов? — спросила Сидни.
— Мы совсем не занимались, — сказал я.
— Я знаю.
Мы неуверенно посмотрели друг на друга.
— Так что означает Джей Ар?
— Я расскажу, когда узнаю тебя лучше.
Так я ответил рефлексивно — мне не хотелось ни лгать, ни все-таки раскрывать правду, но почему-то прозвучало это игриво. Не успел я взять свои слова обратно или смягчить их, как Сидни прижалась ко мне. Мы брели по снегу, касаясь друг друга бедрами, разглядывая наши следы.
Вернувшись в ее квартиру, мы пили горячий шоколад, курили и говорили о чем угодно, кроме иска Брауна против Отдела народного образования. На рассвете Сидни сварила яйца и кофе. Я вышел из ее квартиры за час до экзамена, абсолютно неподготовленный, что меня совершенно не волновало. Я водил карандашом по страницам синего экзаменационного буклета в течение четырех часов и писал какую-то чушь про конституцию, понимая, что я завалю экзамен, но все равно ощущая экстаз оттого, что знал: я увижу Сидни через несколько минут после окончания экзамена. Я знал, что она войдет в дверь, не постучав. Так и случилось.
— Как экзамен? — спросила она.
— Не очень. А ты как?
— А я все вопросы щелкала, как орешки.
Я спросил, не хочет ли она выпить кофе, но она спешила. Она ехала домой и хотела успеть, пока не начались пробки.
— Ты чем будешь заниматься? — поинтересовалась Сидни.
— Утром уезжаю в Аризону.
— Ну что ж. С Рождеством. Еще раз спасибо за замечательный вечер.
Она чмокнула меня в щеку и, помахав через плечо, выпорхнула за дверь.
Я купил упаковку пива и сидел на подоконнике с банкой, слушая Синатру и глядя на студентов под окнами. Они прощались, обнимались и спешили на Юнион-стейшн. Мне казалось, что студенческий городок сдувался, как шарик, из которого выпустили воздух. Раздался телефонный звонок. Звонила моя мать узнать, как я сдал экзамен. Нет. Звонила Сидни из машины. Телефон в машине? Я никогда о таком не слышал.
— Эй, ты, — сказала она. — Поужинай со мной.
— С тобой? Сегодня?
— Со мной. Сегодня. Перезвони мне и скажи, на каком поезде поедешь, я встречу тебя на станции.
Я повесил трубку, отпил пива из банки и расплакался. Впервые в жизни я плакал от радости.
Когда подошел мой поезд, Сидни стояла на платформе в белом пальто, а ее волосы и ресницы были усыпаны снежинками. Она заказала столик в ресторане у воды, где ни один из нас к еде так и не притронулся. Потом мы мчались по лесу в ее спортивной машине. С шумом подъехали к дому ее родителей и потом еще посидели в машине с включенным обогревателем. По радио пел Фил Коллинз, и каждый из нас ждал, когда заговорит другой. Сквозь падающий снег, сквозь деревья я видел серебристую реку, блестящую в лунном свете. Я вздрогнул, вспомнив канал в Аризоне.
Сидни провела меня в дом. Свет был выключен, все спали. Мы прошли наверх в комнату для гостей.
— А как же твои родители? — прошептал я, когда она закрыла дверь. — Что, если мы их разбудим?
— У них свободные взгляды, — прошептала она в ответ.
