Майкл набрал полные легкие воздуха и выдохнул шумно. По-другому не получилось. Молчал долго. Слова подбирал. Щеки его пылали. Оператор, уловив драму, взял крупный план Майкловых глаз, узких и злых. «Stay away from Russians!», – неслись в голове Майкла обесцененные воспоминания, драгоценнее которых, он знал, никогда и ничего в его жизни не будет. Глаза его сузились, почернели так, что превратились в черные дыры. За ними то ли вакуум, то ли рай. Оператор, держа крупный план, долгий и драматичный, наслаждался – кино бы из этого сюжетика сделать! Блокбастер!
– Вам слишком мало известно, – сказал Майкл жестко. – Извините, мне пора идти.
И в ту же секунду широко и фальшиво улыбнулся. Приветливо помахал в объектив.
– Как на Флору похож! Смотри, смотри! – закричала Лариса, толкая Клаудио локтем – руки были заняты: кровь из ногтя бумажной салфеткой зажимала.
– Знаю я эту улыбочку. «Танк» называется.
Фальшивая искренность чиновничьей улыбки выплеснулась на лицо Майкла неожиданно для него самого. Флора ему не родственница, кровно-генетических связей никаких, только дружеские. Быстро же он перенял у нее ее главную интонацию. Она ничего не формулировала. Он сам этот приемчик вычислил: когда мир вокруг наглеет, идет на тебя в атаку, нужно задраивать люк виртуального танка. Стрелять или нет – решаешь по обстоятельствам.
Лариса спустилась в кухню, чтобы льда приложить к поломанному ногтю. Аксель-Алексей поплелся, стуча лапами, за ней. Открывая дверцу морозильника, случайно сбила что-то с боковой стенки. Аксель залаял на нее громко, зло, всерьез! Пес, ты с ума сошел? В чем дело-то?! На шум прибежал Клаудио. Поднял с пола упавшую к ногам Ларисы фотографию на магните, на которую Лариска, испугавшись собачьего психоза, чуть не наступила. Аксель сразу замолчал.
Клаудио, громко стукнув магнитом, повесил фотографию в центре год не мытой дверцы холодильника. На фото молодая женщина и ребенок лет трех. Ребенок на коньках. Оба счастливо смеются. Ребенок, ясное дело, Майкл, а кто женщина – неизвестно. Может, Нина, а может, и Элайна.
Коньки только что наточили. Пока точили, Майкл стоял рядом и молился. «Мама, – думал Майкл, – мама, помогите мне!» С удивлением поймал себя на том, что думает по-русски. Как это у него так смешно подумалось: «помогите» – во множественном числе, будто у него две мамы… И улыбнулся своей счастливой мысли, даже засмеялся вслух: у него и правда две мамы! Отца, может, и нет, зато мамы две. Если б не Элайнино видео, не точил бы он сейчас коньки, не выходил бы на олимпийский лед!
Точильщик обернулся на Майклов смех, удивился. Что это у парня такое счастливое лицо? Точильщик мерил по себе. Он помнил, как сорок лет назад ходил вокруг туапсинского родильного дома, погруженный сам в себя, меньше всего думая о том, что написано у него на лице. Мимо проходила абсолютно незнакомая женщина, толстуха с громадной пустой кошелкой из-под проданной горячей кукурузы. Шла усталая, с пляжа, в гору… Посмотрев на его лицо, вдруг сама просияла и сказала: «Никак сын родился? Такой ты счастливый!»
– Никак сын родился, такой ты счастливый! – сказал точильщик.
– Не-е, – ответил Майкл. – Я сам сын. Это я родился.
– Ну? Поздравляю! – Точильщик стряхнул легкой тряпочкой металлическую пыль с ботинок и протянул их Майку: – Держи счастливые!
«Да!» – не сказал и не подумал Майкл, а скорее… зафиксировал каким-то неведомым органом чувств. Он знал наверняка, что коньки его – счастливые, сам он – счастливый, день сегодня – счастливый! И что бы ни было впереди, это просто разнообразные формы счастья. Сейчас он выйдет на лед и взлетит в квадрупле Чайки! Так же прекрасно, как год назад на чемпионате мира в Калгари, когда мама его умерла в его гардеробной, а могла бы не умереть, но он бы тогда не победил. Ей слаще было облаком полететь к нему на арену, чем томиться в теле с больным и перепуганным сердцем. Тогда Майкл всего этого не знал, никто не знал. Про маму, про Бога, про мироздание… трудно понять. Это ему объяснила Элайна… его мама. А ей все это растолковала какая-то старушка в Монреале, с которой они сейчас наверняка смотрят Олимпийские игры.
«Will you watch me now?»[33]
Майкл написал эсэмэс и отправил его… своей маме…
Через секунду телефон пропел положенную короткую песенку. Майкл прочел ответ и засмеялся вслух. Точильщик на смех не обернулся – не слышал. Следующие коньки точил.
Александр Потапов чувствовал себя виноватым: язык мой – враг мой!
И ведь никто, кроме собственного безответственного эгоизма, за язык его не тянул. Ничто не тянуло: эгоизм – категория неодушевленная. Поговорить старому болтуну захотелось! Слушателя нашел! Ни с кем, кроме Майкла Чайки, он бы о подобном не разговорился: поди доверяй людям…
И что он сказал-то? Он же не приказывал, не в категорической же форме, не клеймил, не дай бог, не позорил, к совести и исторической памяти не взывал. Он же фантазировал только…
«Оставайся! Оставайся здесь жить», – сказал.
