Послание было написано странноватым, переводным, но удобоваримым английским языком. Подписано же оглушительно подло: «Well-wisher». Англоязычный вариант Доброжелателя.
Доброжелателен он был от природы. При его сложении и породе доброжелательность – почти норма.
Громадный бледно-желтый ретривер, кобель и сирота, Аксель давно притерпелся к одиночеству. Хозяйка умерла больше года назад. Майкл сыпал ему сухари в миску, наливал воду, но человеком не считал, никогда с ним не разговаривал. Элайна была общительнее, от нее больше пахло хозяйкой, но она все время или спала, или где-то пропадала. С ней тоже особенно не пообщаешься. Аксель совсем обрюзг, совсем потерял интерес к своей хоть и собачьей, но прежде осмысленной жизни. Он слонялся по дому как несчастный старик, всеми забытый, никем не любимый. Мир его сузился до двух стальных, почерневших от небрежного и редкого мытья мисок, вполне тюремных. Тюремных ассоциаций у Акселя не было: тюрьмы он якобы не знал.
Бегал он теперь только во сне. С хозяйкой! Она, хохоча, кидала двумя руками сразу две палки: одну – далеко направо, другую – далеко налево! Аксель скулил от волнения и растерянности: куда бежать, за которой из палок? Крупной умной собачьей головой он понимал, что виноват не он, а хозяйка. Это непедагогично! Так собак не учат! Так с собаками не играют! Но сказать ей этого он не мог. Ни по-русски, ни по-английски, ни по-французски. Аксель знал: хозяйка говорит на всех трех. Языки эти он прекрасно различал, но ни на одном из них, даже с сильным собачьим акцентом, не мог произнести ни слова. Хозяйка же при всех своих способностях к языкам так и не научилась понимать даже несложного лая. Ну и что теперь делать? Разлюбить ее за это? Нет, конечно, за такое еще сильней полюбишь: вот ведь и человек, и старше намного, и хозяйка, а не умней Акселя! На равных они… От этой мысли собачье сердце так сжимало душной постыдной нежностью, что пес немедленно просыпался и долго лежал, дрожа от сожалений и возбуждения. С прекращением сна исчезала и хозяйка…
Недавно жизнь Акселя круто переменилась: куда-то пропала Элайна, а вскоре после нее исчез и Майкл. Наполнять миски Акселя сухарями и водой стали Клаудио и Лариса.
Они всегда приходили вдвоем, общались не с Акселем, а друг с другом. Лариса как войдет, так сразу Акселя и обслужит: обе миски сполоснет, сухарей насыплет – щедро, горой. Воды чистой и холодненькой нальет… Но ни слова Акселю не скажет! Только с Клаудио своим тараторит, не переставая, Акселя в упор не видит. Как с вещью с ним… А он, между прочим, кобель, хоть и кастрированный давным-давно. Аксель не вещь! Он живой!
Но приходящие кормильцы заняты лишь собой. Полаешь на них, пока ключом в дверях шебуршат, глотку прочистишь, да и уйдешь под стол. Как вы со мной, так и я с вами.
– Я не могу больше на нее давить.
– Так не давить же…
– Турасава даже хорошей погоды боится… А тут такое! Забудь.
– Это все «The Timeline» проклятая! Все убила на корню. В принципе, на них можно в суд подать. Иск за причиненный ущерб. Уважающие себя газеты не верят анонимкам!
– Вот как? Это что-то новое.
В голосе Клаудио, полсекунды назад родном и теплом, опять заискрила ирония. Синяя холодная искра угрожающе взметнулась между Ларисой и Клаудио. О, Лариса знает, как гасить это короткое замыкание, знает, что делать! Горьким опытом научена. Все в порядке, дорогой, проехали, спорного не касаемся… Ты во всем прав.
Распахнула дверь на бэкъярд.
– Алексей, гулять!
Почему-то ей нравилось звать Акселя Алексеем. Собака, кстати, откликается. Странно. Все странно!
Статья в «The Timeline» была небольшой и сдержанной. Но она была. Клаудио сказал мрачно: «Выстрел в Сараево». Лариса благоразумно промолчала, дома в Интернете все выяснила. Сараево – это вовсе не деревня в Азербайджане, где жили предки Клаудио, как она подумала. Хорошо, что промолчала, опять нарвалась бы. С выстрела в Сараево началась Первая мировая война.
Клаудио имел в виду, что и против Майкла тоже началась война. Тоже первая и тоже мировая.
Все ведущие газеты и интернет-порталы мира – со ссылкой на публикацию в авторитетной «The Timeline» – кричали теперь об одном: колдовству не место в большом спорте! Ату его! Вон с международной спортивной арены! Огромная, всегда голодная прорва, пожирающая информацию любого содержания и степени достоверности, не поперхнувшись, втянула в себя и этот хоть и неподтвержденный, но вполне информационный повод. «The Timeline» первая начала! Ей можно, а нам нельзя?
Французские телерепортеры отловили в укромном уголке чуть не при выходе из общественной уборной ни о чем не подозревающего Яшвина и задали в лоб чудовищный вопрос: через кого, по его мнению, в «The Timeline» просочились сведения о потусторонних связях Майкла Чайки? Яшвин махнул рукой как-то даже не совсем пристойно – сомнительный был жест – и убежал. Телодвижения прославленного русского тренера замазали дисфокусом, но в эфир пустили. Когда репортер застает интервьюируемого врасплох, это всегда интересно.
