Каково же было его изумление, когда Бет смело шагнула вперед. Не успел Дункан подумать, зачем она это сделала, как Бет громко вскрикнула. Грудь ее окрасила алая струйка крови и, сильно побледнев и вздрогнув всем телом, она проговорила:
– Вот видишь, я живая, по-настоящему живая.
Чуть не потеряв дар речи от изумления, Дункан опустил меч.
Взглянув на него затуманенным взглядом, Бет рухнула к его ногам словно подкошенная и, закрыв лицо руками, раскачиваясь из стороны в сторону, отчаянно зарыдала.
Дункан продолжал недоверчиво смотреть на нее, не выпуская из рук оружия, готовый, если потребуется, снова воспользоваться им.
Но уже в следующую секунду сердце его замерло, когда Бет, плача, прошептала:
– Ну почему, Господи, почему? Ведь единственное, о чем я просила, это позволить мне кого-то любить…
Бет почувствовала на щеке дуновение ветерка, а потом услышала, как меч со звоном упал на пол.
– Боже правый, Бет!
Она медленно подняла голову и взглянула Дункану в глаза. Он с жалостью смотрел на нее, и она облегченно вздохнула.
Отшвырнув ногой меч, Дункан склонился над женой, вытиравшей слезы тыльной стороной руки. Он протянул было к ней руку, но тотчас же отдернул ее.
– С тобой все в порядке? – спросил Дункан, глядя на все еще красное и покрытое капельками пота лицо Бет. – Ты ведь поранилась, детка. – Он указал на то место, куда воткнулось лезвие.
Глядя не на рану, а на меч, Бет ответила:
– Да, все в порядке.
Чувствуя, что сердце по-прежнему колотится в груди, она медленно перевела взгляд со сверкающего вестника смерти, неподвижно лежавшего сейчас на полу, на окровавленный лиф своего платья. Еще совсем недавно белоснежная вышивка была рыже-красного цвета. Похоже, платье придется выбросить; а ведь Рейчел говорила ей: чтобы сшить его, портному и троим его ученикам потребовалось полгода напряженной работы.
– Ты пожалел меня, чтобы отдать на растерзание Рейчел из-за этого платья? – слабо улыбнувшись, спросила она Дункана.
– Скажешь тоже, детка. – К удивлению Бет, он нерешительно протянул руку, смахнул со щеки прядь ее волос, вытер слезы и с недоумением взглянул на пальцы. – Сажа… Этот дьявольский свет обжег тебя?
Сажа? Когда Бет начала растворяться в воздухе, она почувствовала лишь леденящий холод, и это ощущение не прошло до сих пор. Никакого тепла она не ощущала, и никаким огнем ее не опалило.
Шмыгнув носом, Бет взглянула на пальцы Дункана и внезапно чуть не рассмеялась. Она бы непременно это сделала, будь у нее силы. Тушь, которую она сама приготовила, надеясь поразить всех своей красотой, стекла по щекам вместе со слезами, и теперь, вероятно, она похожа на чучело. Ну почему, за что бы она ни бралась, все у нее получается шиворот-навыворот?
– Дорогой, никакой свет меня не обжигал. Это просто ламповая сажа.
– Ах вот оно что… – протянул Дункан, однако по лицу его было видно, что он ничего не понял.
Вытерев нос ладонью, Бет попыталась внести ясность:
– Мне хотелось быть красивой, вот я и накрасила ресницы сажей… – Она тяжело вздохнула. – Черт подери, ну как ты не понимаешь!
Бет с трудом поднялась, удивляясь тому, что ее не тошнит.
Сунув кинжал в ножны и глядя в окно, Дункан неожиданно спросил:
– Теперь ты покинешь меня?
Бет пожала плечами.
Разумеется, ей хотелось вернуться к прежней жизни, где ее никто не станет убивать мечом, где она сможет говорить на нормальном английском и все ее поймут, где у нее друзья, где она всегда может выпить чашку кофе и воспользоваться настоящей косметикой. Но с другой стороны, дома в полном смысле этого слова – с настоящим мужем, детьми – у нее в той жизни никогда не будет. Правда, у нее уже был призрак, но это ведь не живой Дункан.
Тяжело вздохнув, Бет призналась:
– Пока нет. По крайней мере если ты сам не захочешь, чтобы я тебя покинула.
Не желая смотреть на него, чтобы не помешать ему принять решение, Бет подошла к окну. Чувствуя, что у нее по-прежнему болят голова и сердце, она бросила взгляд на стены замка, где, освещенные масляными факелами, пламя которых колыхалось на ветру, расхаживали часовые.
Стараясь изобразить деловой тон, что оказалось не так-то легко, поскольку у нее ужасно болело горло, Бет проговорила:
– Я никогда не думала, что буду носить обручальное кольцо, а уж что выйду замуж за такого человека, как ты, и подавно. Но теперь это кольцо так меня пугает…
Дункан встал.
– Думаю, любая женщина на твоем месте испугалась бы.
– У тебя до меня было три жены, и все они носили это кольцо. Ты любил хоть одну из них?
Почему она спрашивает? Какая ей разница, способен он на это чувство или нет?
Бет положила руку на живот. Интересно, зародилась ли в ней новая жизнь? Именно это – а не то, любит он ее или нет, – будет основополагающим фактором, когда придется решать, оставаться ей в этом мире или вернуться в двадцать первый век.
После небольшой паузы Дункан ответил:
– Я горевал, когда погибла Мэри.
Да, она читала про это. Дункан испытывал чувство вины, но не любил ее. Но что, если он лгал самому себе? Что, если на самом деле все-таки любил? Не зря же он построил в ее честь часовню…
