Публика представлялась ему стоглавым зверем, и все эти головы были разными. А ему предстояло рассмешить этого зверя. Тоби сделал глубокий вдох. «Пусть я вам понравлюсь!» — взмолился он.
И начал работать свой номер.
Никто его не слушал. Никто не смеялся. Тоби ощущал, как его лоб покрывается испариной. Номер не получался. Он продолжал улыбаться наклеенной улыбкой и говорить, несмотря на громкий шум и разговоры в зале, чувствуя, что не может завладеть их вниманием. Они опять хотели смотреть на голых баб. Слишком много у них было субботних вечеров, когда им приходилось смотреть на лишенных таланта, несмешных комедиантов. Тоби продолжал говорить, несмотря на их безразличие, продолжал, потому что ему ничего другого не оставалось. Он посмотрел в глубину зала и увидел Клифтона Лоуренса и ребят, которые с обеспокоенными лицами следили за его выступлением.
Тоби работал. В зале не было публики, люди разговаривали друг с другом, обсуждали свои проблемы и свою жизнь. Им абсолютно наплевать, здесь ли Тоби Темпл или за миллион миль отсюда. Или вообще на том свете. У него пересохло в горле от страха, и стало трудно произносить слова. Боковым зрением Тоби увидел, как директор направляется к возвышению, на котором сидели музыканты. Он скажет им, чтобы начинали играть, собирается «отключить» его. Все кончено! Ладони Тоби взмокли, а внутри все превратилось в кисель. Он почувствовал, как струйка горячей мочи побежала у него по ноге. Тоби был в таком смятении, что начал путать слова. Он не смел взглянуть ни на Клифтона Лоуренса, ни на писателей. Чувство стыда переполняло его. Директор клуба уже подошел к музыкантам и что-то говорил им. Они посмотрели на выступавшего и кивнули. А Тоби в отчаянии все продолжал и продолжал говорить, желая чтобы все побыстрее закончилось, чтобы можно было убежать куда-нибудь и спрятаться.
Женщина средних лет, сидевшая за столиком прямо напротив Тоби, хихикнула в ответ на какую-то его остроту. Ее соседи умолкли, чтобы послушать. Тоби продолжал говорить в каком-то припадке безумия. Теперь уже слушала и смеялась вся остальная компания за этим столиком. Потом смех перекинулся на соседний столик.
Потом на следующий. Мало-помалу разговоры начали стихать. Они его слушали. То тут, то там стали возникать вспышки смеха — продолжительного, настоящего; они становились громче и разрастались. Люди в зале превратились в публику. И он завладел их вниманием. Да, черт побери, он владел их вниманием! И теперь не имело значения, что он выступает в дешевом кабаке, набитым простыми рабочими, дующими пиво. Для него важны их смех и симпатии. И все это накладывалось на Тоби волнами. Сначала он заставил публику смеяться, потом визжать и плакать от смеха. Они никогда не слышали ничего подобного ни в этой вшивой забегаловке, ни в другом месте. Они аплодировали, ободрительно вопили, а под конец чуть не разнесли все заведение. Эти люди были очевидцами рождения феномена. Конечно, они об этом не подозревали. Но Клифтон Лоуренс и О'Хэнлон с Рейнджером это знали. И Тоби Темпл тоже знал.
Бог наконец дал о себе знать!
Преподобный Дамиан сунул пылающий факел к самому лицу Жозефины и прокричал:
— Я сделал тебе ангажемент в Лас-Вегасе, — сообщил Тоби Клифтон Лоуренс. — Договорился, чтобы Дик Лэндри поработал над твоим номером. Это лучший постановщик эстрадных номеров во всем бизнесе.
— Фантастика! А в каком отеле? «Фламинго»? «Буревестник»?
— В «Оазисе».
— В «Оазисе»? — Тоби посмотрел на Клифтона: не шутит ли? — Я никогда…
— Знаю, — улыбнулся Лоуренс. — Ты никогда о таком не слышал. Согласен. Но и они о тебе никогда не слышали. И не тебя они, в сущности ангажируют — они ангажируют меня. Они мне верят на слово, что с тобой не прогадают.
— Не беспокойся, — пообещал Тоби, — не прогадают.
Тоби сказал Элис Тэннер о своем ангажементе в Лас-Вегасе перед самым отъездом.
