Ее фамилия была записана в журнале. На «Юниверсал студиоз» ее ждали. Это было похоже на дивный сон. По дороге к съемочной площадке Джилл решила, что обсудит свою роль с режиссером, даст ему понять, что способна на любую интерпретацию, какую он пожелает. Джилл остановила машину на большой парковочной площадке и пошла в седьмой павильон.
Там сновало множество людей, которые деловито передвигали осветительные приборы, переносили электрическое оборудование, устанавливали камеру и отдавали распоряжения на каком-то непонятном ей техническом языке.
Джилл остановилась и стала наблюдать за происходящим, наслаждаясь зрелищем, запахами и звуками шоу-бизнеса. Это был ее мир, ее будущее. Она найдет способ произвести впечатление на режиссера, показать ему то, что она — нечто особенное. Он постепенно узнает ее как личность, а не просто как еще одну актрису.
Второй помощник режиссера отвел Джилл и с десяток других актеров и актрис в костюмерную, где ей вручили костюм медсестры и отослали обратно на съемочную площадку, и там, в каком-то уголке, ее и всех других эпизодических актеров загримировали. Как раз когда закончили гримировать Джилл, помощник режиссера вызвал ее по фамилии. Джилл поспешно подошла к декорации больничной палаты, где возле камеры стоял режиссер, разговаривая с исполнителем главной роли в сериале. Актера звали Род Хэнсон, и он играл хирурга, который был воплощением сочувствия и мудрости. Когда Джилл подошла к ним, Род Хэнсон говорил:
— У меня есть немецкая овчарка, которая пролает тебе диалог получше этого дерьма. Почему сценаристы никак не хотят прибавить мне выразительности характера, черт побери?
— Род, сериал идет уже пять лет. Не надо улучшать то, что имеет успех. Публика любит тебя таким, каков ты есть.
К режиссеру подошел оператор.
— Все включено, шеф.
— Спасибо, Хэл, — сказал режиссер и повернулся к Роду Хэнсону:
— Можем мы снять это, бэби? А дискуссию закончим потом.
— В один прекрасный день я подотру задницу этой студией, — резко бросил Хэнсон и зашагал прочь.
Джилл повернулась к режиссеру, который был сейчас один. Ей представлялся шанс поговорить об интерпретации роли, показать ему, что она понимает его проблемы и постарается, чтобы эта сцена получилась великолепной. Она улыбнулась ему теплой, дружеской улыбкой:
— Меня зовут Джилл Касл, — представилась она. — Я играю медсестру. Мне кажется, что эту роль можно сделать действительно интересной, и у меня есть кое-какие идеи относительно…
Он кивнул с отсутствующим видом и указал:
— Вон туда, к кровати.
И подошел что-то сказать оператору.
Джилл стояла и ошеломленно смотрела ему вслед. Второй помощник режиссера, дальний родственник троюродной сестры Хэрриет, подбежал к Джил и тихо сказал:
— Ради всего святого, вы разве не слышали, что он сказал? Идите туда, к кровати!
— Я хотела спросить у него…
— Вы все испортите! — яростно прошептал он. — Быстро идите туда!
Джилл подошла и стала у кровати больного.
— Ладно. А теперь все замолчали. — Помощник режиссера посмотрел на режиссера. — Репетировать будем, шеф?
— Да ты что? Давай снимать.
— Дайте нам звонок. Все успокоились. Тихонечко. Поехали. Мотор.
Ошеломленная Джилл услышала звонок. Она бросила отчаянный взгляд в сторону режиссера, хотела спросить его, как ей лучше интерпретировать сцену, каково ее отношение к умирающему, что ей…
Чей-то голос громко сказал: «Начали!»
Все выжидательно смотрели на Джилл. Она подумала, не попросить ли остановить камеру на секундочку, чтобы она могла обсудить сцену и…
Режиссер закричал:
— Боже милостивый! Медсестра! Здесь не морг, а больница. Щупайте его треклятый пульс, пока он еще не загнулся от старости!
Джилл со страхом посмотрела на окружавшие ее кольцом яркие лампы. Она глубоко вздохнула, подняла руку больного и стала считать пульс. Если никто не хочет помочь, то ей придется интерпретировать сцену по-своему. Больной — это отец врача. Они в ссоре друг с другом. С отцом произошел несчастный случай, и доктору только что об этом сообщили. Джилл подняла глаза и увидела приближающегося Рода Хэнсона. Он подошел к ней и спросил:
— Как он, сестра?
Джилл посмотрела ему в глаза и увидела в них тревогу. Она хотела сказать ему правду, что его отец умирает, что слишком поздно и они уже не успеют помириться. Но надо было так ему это сказать, чтобы не сломать его и…
Она очнулась от крика режиссера:
— Стоп! Стоп! Стоп! Черт побери, у этой идиотки всего одна фраза, а она даже не может ее запомнить. Где вы ее откопали такую?
Джилл повернулась в сторону орущего из темноты голоса, сгорая от стыда.
— Я… я знаю свои слова, — сказала она дрожащими от волнения губами. — Я просто пыталась…
— А раз знаете, так не молчите, черт возьми! Через эту фразу можно было целый железнодорожный состав провести. Когда он задает вам этот проклятый вопрос, отвечайте ему, о'кей?
— Я просто думала, не лучше ли…
— Все снова, сразу же. Дайте звонок.
— Звонок идет. Придержите. Поехали.
— Мотор.
— Начали.
