Манус не оборачиваясь тянется назад и хватает еще что-то. Серебряный подсвечник.
- Это мое наследство, - обьявляет Манус. С размаху брошенный подсвечник летит, бесшумно переворачиваясь, как спутники.
- Знаете, - Манус вышвыривает мерцающую горсть колец для салфеток. - Родители для тебя как подобие Бога. Конечно, ты их любишь и должен знать, что они всегда рядом, но никогда на самом деле их не замечаешь, пока им чего-нибудь не захочется.
Серебряная терка летит вверх, вверх, вверх к звездам, а потом падает, приземляясь где-то среди синих телевизионных огоньков.
И после того, как осколки кости срастутся, образовав тебе новую челюстную кость под куском привитой кожи, - только тогда хирург может попытаться придать всему этому форму того, чем потом можно будет говорить, есть, и на что придется тоннами накладывать косметику.
Это последующие годы мучений.
Годы жизни в надежде, что ты получишь лучшее, чем у тебя есть сейчас. Годы созерцаний и плохого настроения в надежде, что ты сможешь выглядеть хорошо.
Манус хватает свечку: белую свечу из багажника.
- Моя мама, - рассказывает Манус. - Ее подарок для меня под номером два была коробка, набитая всем барахлом из тех времен, когда я был ребенком, которого она оставила, - Манус говорит:
- Зацените, - и поднимает свечку. - Свеча с моего крещения.
Во тьме скрывается брошенная Манусом свечка.
Следом исчезают крепкие детские ботинки.
Завернутые в крещенский наряд.
Потом рассыпается горсть молочных зубов.
- Блядь, - говорит Манус. - Чертова зубная фея.
Локон светлых волос внутри медальона на цепочке; цепочку Манус раскручивает и пускает из руки в стиле австралийской "болы", та исчезает во тьме.
- Она сказала, что отдает все это барахло мне, потому что ей некуда его деть, - говорит Манус. - Речь не о том, что оно ей не нужно.
Глиняный отпечаток руки второклассника летит вверх тормашками во тьму.
- Так вот, мамочка, если тебя оно недостойно, - говорит Манус. - То и я не хочу таскать туда-сюда все это дерьмо.
Переключимся на то, что всякий раз, когда Брэнди Элекзендер донимает меня пластическими операциями, я вспоминаю стебли. Реабсорбацию. Клетки фибробласта. Губчатую кость. Годы надежды и боли, - и как я могу не рассмеяться.
Смех - единственный производимый мною звук, который могут понять окружающие.
Брэнди, первая королева благих намерений, у которой настолько раздутые силиконом титьки, что она не может стоять прямо, говорит мне - "Просто посмотри, что там да как".
И как я могу не смеяться дальше.
Этим я хочу показать, Шейн, что внимание мне не нужно до такой степени.
Лучше уж по-прежнему буду носить вуали.
Если не могу быть красивой - я хочу быть невидимой.
Переключимся на улетающий в никуда серебряный ковш.
Переключимся на исчезающие одна за другой чайные ложки.
Переключимся на все отбывшие вдаль школьные табеля и фотографии класса.
Манус терзает плотный бумажный лист.
Свое свидетельство о рождении. И резко вышвыривает его из бытия. Потом Манус стоит, перекатываясь с пятки на носок, с пятки на носок, обхватив себя руками.
Брэнди ждет моей реплики, глядя на меня. Пишу пальцем на земле:
"манус где ты сейчас живешь?"
Легкие прохладные прикосновения приземляются мне на голову и на персиковые плечи халата. Пошел дождь.
Брэнди спрашивает:
- Слушай, мне не интересно, кто ты такой, но если бы мог быть кем угодно - кем бы ты стал?
- Старше становиться не хочу, это уж точно, - говорит Манус, мотая головой.
- Ни за что, - руки крест-накрест, он перекатывается с пятки на носок, с пятки на носок. Манус склоняет подбородок на грудь, и продолжает раскачиваться, глядя на битое стекло бутылок.
Дождь усиливается. Уже не унюхать ни мои подсмоленные страусовые перья, ни духи Брэнди "Лер дю Темп".
- Тогда ты мистер Дэнвер Омелет, - говорит Брэнди. - Дэнвер Омелет, познакомьтесь с Дэйзи Сент-Пэйшнс.
Большая унизанная кольцами рука Брэнди распускается цветком и укладывается поперек сорока шести дюймов силиконовой роскоши:
- А вот это, - говорит она. - Это Брэнди Элекзендер.
Перенесемся в один из моментов, в нем ничего особенного, только мы с Брэнди в кабинете логопедши; и Брэнди застает меня, когда я лезу руками под вуаль: трогаю ракушки и слоновую кость торчащих наружу коренных зубов, глажу себя по тисненой коже рубцовой ткани, высушенной и отполированной вдохами-выдохами. Касаюсь мокрой и липкой слюны в месте, где та засыхает по бокам шеи, а Брэнди советует не принимать себя слишком близко.
- Дорогая, - говорит она. - В таких случаях помогает представить себя чем-то вроде дивана или газеты, чем-нибудь, что стоило сил многим людям, но не делалось на века.
Открытый край моей глотки наощупь как накрахмаленная синтетика, рубчато-вязанная, грубая от растяжек и примерок. Трогать его - все равно что трогать верхний край платья без бретелек, или трико, подбитое вшитой внутрь проволокой или пластиком. Грубое, но теплое, как розовый цвет. Костлявое, но покрытое мягкой, чувствительной кожей.
