Когда хруст снега под ее ногами затих в отдалении, таинственный мужчина остался один в тягостной тишине. Он с трудом вытянул белую маску из недр внутреннего кармана своей разорванной рубашки. Собрав последние силы, мужчина приложил маску к правой стороне лица, пряча дефект, который ранее скрывали темнота оперного театра и заснеженная земля. Затем мужчина со вздохом провалился в благословенное забытье.
========== Глава 7: Воспоминания ==========
Эрик всегда знал, что окончит свои дни приговоренным к вечным мукам в аду. С самого детства ему говорили лишь о степени и глубине каждого его проступка. Сначала был порицающий шепот матери, потом цыган — его жестокие тирады наполняли разум Эрика смутной виной и гневом, которые позже выкристаллизовались в ярость Призрака. Каждый, кого он встретил на своем пути, выковывал из того невинного мальчика, кем он был когда-то, мужчину, осужденного на вечное проклятье. И Бог — Эрик знал это, еще когда был молод и верил в подобные глупые суеверия, — с тех пор давно позабыл о нем, обрек на жизнь, полную горя и страдания. С чего бы Эрику было ждать, что после смерти все будет иначе? Он принял это как факт.
И все-таки даже в самые мрачные моменты Эрик не представлял, что пламя ада может быть столь мучительным, столь всепоглощающим. Он ощущал, как каждую клеточку его тела охватывает невообразимый жар. Пекло окружало его тело, каждая пылающая вспышка сжимала его кожу до тех пор, пока та не натягивалась на его истерзанном теле, точно шкура на барабане. Струйки пота, подобного раскаленной лаве, скапливались на его теле, ничуть не облегчая страданий. Он буквально горел заживо.
Но, несмотря на ужасный жар, Эрик не видел языков пламени. Он был одиноко подвешен в море тьмы, более густой, нежели та, что окружала его под Оперой. Она была давящей, эта чернота, более глубокая, чем в самую беззвездную ночь. Тьма разрушала надежду, что он когда-нибудь снова увидит солнце. Она разрушала даже память о свете дня, делая невозможными сами мысли о нем.
Эрик выгнулся дугой, когда очередная волна боли прокатилась по телу, его мышцы напряглись и задрожали от изнеможения. Он стонал и стискивал зубы, подавляя поднимающийся в горле вой — его болезненная гордость не позволяла показать слабость даже теперь, когда его голова была готова вот-вот разлететься по швам. Собрав все мужество, Эрик сражался с изнуряющей агонией, заставляя разум сконцентрироваться на чем-то ином, помимо физического недомогания. Он ощущал, что его кулаки стискивают окружившую его мягкую ткань, но, поскольку его решимость дрогнула, разум, кажется, не удивлялся, откуда тут, посреди ада, взялась ткань. Где-то в отдалении тикали часы, но их звук был едва уловим в кошмаре наяву, и Эрик проваливался обратно во тьму.
Лишь когда Эрику показалось, что боль стала совсем невыносимой, он ощутил присутствие кого-то еще, с тихим вздохом прорвавшееся сквозь вращающийся раскаленный ад. Прохладная рука нежно протянулась сквозь огонь и коснулась его пылающего лба; хрупкие деликатные пальцы поглаживали его лицо с совершенно незнакомой ему добротой. Эрик почти плакал от слабого облегчения, инстинктивно повернув голову к загадочному созданию. Мало-помалу напряжение, пронизывающее его разбитое тело, начало ослабевать, и он резко откинулся обратно на перьевую подушку под головой.
— …все. Ну, ну, все. Я здесь. Чшш, все. Я… — нашептывал мягкий мелодичный голос, проникая через волны жара и тьмы; его звучание было приглушенным, точно доносилось с большого расстояния.
Переливчатые гласные и смазанные согласные слов безошибочно смешивались в воздухе, но в своем смятении Эрик был не в состоянии полностью понять значение каждого звука. Язык, который всегда так легко ему давался, теперь ускользал от его понимания. Голос продолжал спокойно говорить, в то время как рука с его лба исчезла. Мгновением позже рука вернулась с холодной влажной тканью. Другой кусок ткани положили на его обнаженную грудь. Эрик подскочил от шока, вызванного мокрой тряпицей, затем вздохнул от временного облегчения и растянулся на простынях. Маленькая изящная рука нашла его руку, прохладные пальцы нежно погладили раскрытую ладонь, продолжая успокаивать его истерзанный разум.
Через некоторое время голос стих: произносимые им утешительные слова постепенно истощались до кажущегося усталым молчания. С растущим от надвигающейся тишины беспокойством Эрик скривился и повернул лицо в сторону, откуда, как он думал, доносился голос. Это безмолвие казалось пустотой, и он потерялся в ее необозримости, все дальше погружаясь в черный провал своего разбитого сердца и охваченного лихорадкой рассудка. Мысли о Кристине вырастали в Эрике подобно царапающим плетям кровососущего тропического растения, прорастая сквозь грудь и обвивая сердце своими смертельными объятиями.
