- Никакой я не дурак, - обиделся Гиркас, поскольку "дурак" из уст Крампфусса, человека успешного и влиятельного, прозвучало как- то особенно обидно. - С чего вы взяли? Я, между прочим, работал, и работал хорошо!
- Знаю, знаю, - Крампфусс по- прежнему утирал слёзы, выступившие от смеха. - Шкаф, бутерброд, бутылка портвейна и приблудный конгар вместо секретаря! Нет, как удачно, а главное - как дёшево. С мерзавцем бы пришлось повозиться!
- Да что вам от меня надо? - закричал Гиркас, не на шутку разозлённый этой клоунадой.
Вдруг Крампфусс резко изменился. Взгляд его посуровел, голос из визгливого тенорка превратился в глубокий суровый баритон, а сам он словно увеличился в размерах.
- Мне нужно, мой дорогой Дун Сотелейнен, - сказал он, - чтобы вы дали санкцию на продолжение Торакайской бойни.
На мгновение в камере воцарилась тишина.
- Что? - пересохшим горлом пискнул Гиркас.
- Вы слышали меня. Торакайская бойня. Мы - Совет директоров - требуем от вас, чтобы она продолжилась.
- Н- но почему я?
- Вы - Дун Сотелейнен, - Крампфусс был безжалостен. - Вы - единственный человек на Тразиллане, который может сделать так, чтобы Бойня продлилась ещё немного времени. Давайте я вам кое- что расскажу.
Рассказ Крампфусса
Я родился в кантоне Леонарди, где изготовляют лучшее на Тразиллане стекло. Когда мне исполнилось семь, отец поехал на ярмарку и вернулся с подарком - хрустальной лодочкой с крохотным гребцом, такой лёгкой, что она не тонула в воде. С тех пор это была моя любимая игрушка, я всюду носил её с собой. Даже теперь, сорок лет спустя, она стоит на полке в моём кабинете - напоминание о весёлом мальчишке, которым я перестал быть так давно.
Шло время, я рос, и лодочка была со мной. В тринадцать лет я захотел узнать, как именно было сотворено такое чудо - и посетил стеклодувный завод.
Меня привели к тому самому мастеру. Ничего особенного: маленький старичок в огромных очках. Я поблагодарил его за труд, но он не ответил мне. Начальник цеха отвёл меня в сторону и объяснил, что, вдыхая раскалённый воздух, мастер повредил связки и онемел. "Он никогда больше не сможет говорить", - сказал начальник цеха, а мастер промычал что- то и пожал плечами. Мне показалось, что этим он хотел сказать: "Такова жизнь".
Так я впервые сформулировал для себя основной закон жизни: чтобы кто- то мог радоваться, как радовался я, другой человек должен страдать. Всегда кто- нибудь должен быть несчастлив - понимаешь, Дун Сотелейнен? - чтобы были счастливы остальные. Так чем же противоречит жизни Торакайская бойня? Горстка конгаров - ну да, в масштабах Тразиллана, несколько сотен, это горстка - гибнет каждый день ради того, чтобы тысячи людей могли иметь хорошую работу, жильё, надежду на будущее. Это жизнь - все не могут быть счастливы. Всеобщее благо, которым лунными ночами грезят мечтатели, недостижимо, да и попросту бессмысленно.
