Дальше беседа потянулась более или менее спокойно, изредка все же натыкаясь на угловатые препятствия в виде молчания Даниэля и моего сарказма. Всеми правдами и неправдами я выпытывала интересующие подробности его жизни, исключая, конечно, личную сферу, аспекты которой он тщательно скрывал как измученная журналистами голливудская кинозвезда. Наконец-то я почувствовала себя в своей тарелке, придавшись излюбленному занятию - изучению и анализу отдельно взятого страстно интересующего меня человека, на эту роль обычно претендовало слишком мало людей, но данный индивид был для меня, как вы понимаете, совершенно особенным.
Мой энергетический близнец родился в небольшом городе на юге Великобритании, в семье двух чрезвычайно занятых карьерой людей, которых видел очень редко. Его воспитанием занималась гувернантка. Закончил престижный колледж, получил степень по праву, как того желали родители. Затем с чувством выполненного долга решил заниматься тем, о чем давно мечтал. Родные всегда призирали его странную и, как им казалось, абсурдно несерьезную увлеченность живописью, которая в итоге, к их немалому изумлению, частично материализовалась в рекламный бизнес.
В свою очередь я сжато набросала ему общие моменты своей заурядной жизни. Разговор вроде бы вполне вязался, но всплывало нечто, ограничивающее общение, сковывающее. У нас с трудом получалось даже просто обмениваться ничего не значащими историями из прошлого. Возникало ощущение, что вместо плавного течения разговора мы все время упираемся в ухабы на дороге. Вопрос - молчание - неохотный ответ. Встречный вопрос - задумчивость - не всегда до конца правдивый ответ - уловка для перевода разговора в другую сторону.
'М-да, вот колкости и пикировки нам удаются гораздо лучше'.
Я всегда себя считала очень коммуникабельной, и могла при желании разговорить даже скульптурную группу Церетели, но здесь мой врожденный талант потерпел сокрушительное фиаско. В конце концов, я отчаялась придать максимум нормальности беседе и смирилась с отрывистыми слишком едкими замечаниями.
- Что ты видишь там, за гранью смерти? - спросила я, пригубив кофе.
- За гранью жизни ты хотела сказать? Сомневаюсь, что смерть, как таковая, для нас существует, во всяком случае, в том виде, к пониманию которого мы привыкли.
Он замолчал, задумался, и мне пришлось повторять вопрос.
- Так, что ты видишь?
- Физическая оболочка словно спадает, и я становлюсь... даже не знаю, как это выразить... чем-то другим, не человеком, а вокруг пустота... Мне очень хорошо, но давит окружающее Ничто, оно почти осязаемое, я мог бы дотронуться до него рукой, если бы только имел там руки. Аморфное, но при этом совершенно счастливое состояние, даже несмотря на пугающую пустоту.
Он один в один повторил все то, что чувствовала я при погружении.
- Как думаешь, мы одни такие? - глотнув немного красного вина, задал он встречный вопрос.
Холодный взгляд блуждал по залу, останавливаясь то на декоре кафе, то на немногочисленных посетителях, то на престранном официанте с глубоко посаженными глазами и вертлявыми суетливыми движениями.
- Так же, как и ты, понятия не имею, но чисто логически сомневаюсь. Скорее всего, мы не единственный экземпляр природного эксперимента, - покачала я головой.
- Думаешь, природного? - хмыкнул он, и мурашки побежали по коже, едва я представила, куда нацелен намек. Кровь отхлынула от лица.
- Правительство, инопланетяне? - идиотская идея, но почему-то сценки из шпионских боевиков с генетическими экспериментами и всемогущими жестокими корпорациями не шли из головы.
Он смерил меня снисходительным взглядом, едва сдерживая неподобающую в данном случае, ухмылку, но уголки губ все равно заметно дрогнули.
- Это я так... - пальцы непроизвольно расчертили воздух. Мое наивное предположение господина Вильсона определенно позабавило. - Не будь глупой, я пошутил, хотя, не скрою, такие мысли когда-то и мне приходили в голову. Люди даже близко не имеют понятия о нашем с тобой престранном существовании, иначе, изучая, давно бы уже разобрали обоих на молекулы.
Я слишком чувствительно воспринимала каждое из брошенных им в мой адрес слов. Его неумение вести культурный диалог, не намекая ни на мою глупость, ни на наивность выводили из себя. И отдавая себе отчет в том, что очень сложно взаимодействовать с этим малоприятным человеком, я, в очередной раз, убедила себя не обращать на это внимание. Будь на его месте другой мужчина, послала бы ко всем чертям и ушла, но парадоксальность теперешнего положения была налицо. Я моментами все еще покрывалась мурашками страха под равнодушными глазами господина Вильсона, но, в тоже время, его присутствие способствовало отступлению другого, недавно появившегося еще большего страха - страха смерти, не просто воспоминания пережитого когда-то, а именно настоящей смерти в моей единственной на данный момент реальности. Легкие все еще прекрасно помнили давящие тиски неизбежности, и я терпела меньший дискомфорт во избежание большего.
Я проигнорировала его бестактность и, уставившись в стену, стала невозмутимо жевать.
