Кстати, я пробовала взять у нее интервью, но ничего не вышло. После смерти мистера Ларкина всю не относящуюся к учебе деятельность прикрыли на несколько недель, а когда снова разрешили, наш директор мистер Грисуэлл запретил мне писать о краже. «Школе нужно время, чтобы прийти в себя», — сказал он. Я сама пребывала в таком трансе, что спорить не стала.
— Так. — Карли откидывается на спинку кресла и делает пол-оборота. — Поздравляю, Бринн Галлахер, тебе удалось меня заинтриговать.
Я чуть не подпрыгиваю на месте:
— Значит, вы займетесь делом мистера Ларкина?
Карли останавливает меня жестом:
— Ну, разбежалась. Вот этого, — она машет рукой над моей папкой, — для подобных решений недостаточно.
Я заливаюсь краской, внезапно чувствуя себя наивной дурочкой, бегущей впереди паровоза. Карли видит мое замешательство и смягчает тон:
— У тебя верное чутье. Случай действительно в духе нашей программы. К тому же ты продемонстрировала внушительный опыт и не спасовала перед парой неудачных фотографий. Так что была не была. По рукам?
Она умолкает, явно ожидая ответа. Я в нерешительности: правильно ли поняла вопрос?
— В каком смысле «по рукам»? — несмело переспрашиваю я.
Карли перестает вращаться в кресле.
— Я работу тебе предлагаю.
— Правда? — пищу я.
— Правда.
Меня накрывает волна облегчения, за спиной вырастают крылья. Давно мне так не везло, и впервые за долгое время маячит надежда на какое-то светлое будущее. Карли бросает взгляд на расписанный на доске план на декабрь — настолько плотный, что я не могу разобрать ни слова.
— Ты еще учишься или уже на каникулах?
— Пока не учусь. Мы только что переехали, и родители решили до конца семестра не форсировать события. В школу начну ходить только с января.
— Отлично. Сможешь прийти завтра к десяти? Мы тебя проинструктируем.
Я киваю — молча, боясь вновь издать писк, а Карли добавляет:
— Кстати, запиши все подробности истории с учителем. Я покажу ее нашим продюсерам. Пусть глянут на досуге. — Карли закрывает ноутбук и встает: на сегодня мое время вышло. — Кто знает, вдруг получится что-то стоящее.
Кладу чистый бланк на только что вытертый прилавок кафе-пекарни «Луч света» и перечитываю вступительный текст: «Грант Кендрика присуждается наиболее многообещающему старшекласснику Сент-Амброуза, по оценке школьной комиссии». Загадочный термин «многообещающий» нигде дальше не поясняется — никакого упоминания об успеваемости, общественной работе или финансовых обстоятельствах.
— Безнадежное дело, — обращаюсь я к пустому помещению. То есть не совсем пустому — при звуке моего голоса мохнатый хозяйский пес Эл радостно стучит хвостом об пол.
— Ты-то чему рад? Радоваться нечему, — говорю, а тот в ответ лишь язык высовывает. И радуется.
Пф-ф. Одно расстройство.
Из кухни с подносом свежей выпечки выходит владелица кофейни Регина Янг. Ее кекс с глазурью напоминает обычный разве что по форме и размеру — хозяйка печет его из творога с ванилью и добавляет туда секретный джем собственного приготовления. Дай мне волю, ел бы его прямо с противня.
— Что значит «радоваться нечему»? — вопрошает Регина и ставит поднос на прилавок.
При ее появлении Эл вскакивает, подбегает к стойке и виляет хвостом в ожидании подачки. Которая ему не светит. Вот бы мне хоть чуточку его оптимизма!
Слезаю с высокого табурета, чтобы помочь Регине поставить поднос в витрину. Она испекла кексы пораньше, до того как в половине пятого за ними начнет выстраиваться народ. Я не единственный в Стерджисе, кто без них жить не может.
— Грант Кендрика получить нереально, — бурчу я.
Хозяйка поправляет косынку, стягивающую короткие кудряшки, и отходит, чтобы пропустить меня к прилавку.
— Это почему же?
Сладкий фруктовый аромат кексов ударяет в нос, у меня текут слюнки.
— Его присудят «наиболее многообещающему старшекласснику школы». — Я рисую в воздухе кавычки. — Только нигде не сказано, что это значит. По сути, старина Гризли отдаст его кому пожелает. Меня он ненавидит, поэтому гранта мне не видать. Даже и пытаться незачем.
Я вытаскиваю из коробки под прилавком одноразовые перчатки, натягиваю их и начинаю выкладывать кексы на витрину, строго на четверть дюйма друг от друга.
Регина облокачивается на прилавок:
— Знаешь, Трипп, что мне в тебе нравится?
— Моя запредельная точность? — подсказываю, щурясь на витрину.
— Твой положительный настрой, — сухо отвечает она.
Вопреки паршивому настроению, не могу сдержать улыбку:
— Я просто называю вещи своими именами.
— Да ради бога. Давай, выговорись, выпусти пар. А потом заполни бланк, отправь и надейся на лучшее.
Делаю недовольную гримасу, хотя приятно, когда она строит из себя маму. Я не имею в виду
— Так уж и быть, — ворчу я, — заполню.
Сдерживаюсь, чтобы не обрушивать на Регину поток жалоб, которые она знает наизусть. Тем более что она читает мои мысли. Заправляя новый рулон бумаги в кассу, хозяйка говорит:
— Мое предложение, кстати, в силе.
