— Да нет же! — Ее рука вновь у меня на плече. — Мы с отцом тоже были тогда в школе. Он заехал за мной после продленки — я задержалась, чтобы поработать над докладом. Только с машиной что-то случилось, и мы никак не могли ее завести. — Бринн тараторит, язык заплетается. — Короче, папа пошел искать кого-нибудь с этими… ну, проводами, чтобы зарядить аккумулятор. На парковке никого не было, поэтому я вернулась в школу и наткнулась там на твоего отца.
— И что же он делал? — спрашиваю притихшим голосом.
— Не знаю, стоял около шкафа с трофеями. Я попросила его помочь, он вышел, достал у себя из багажника провода и присоединил к нашей машине.
— Когда это… во сколько?
— Говорю тебе: после школы.
— Когда конкретно? — настаиваю я. Папа всегда поддерживает неплохую форму и, если захочет, бегает довольно быстро. Если
— Не помню… — Бринн морщит лоб, пытаясь вспомнить; проходит вечность, и ее лицо проясняется. — Вспомнила! Звонок с продленки — он прозвенел, как раз когда я говорила с твоим отцом в школе. Получается, в половине четвертого?
— Звонок с продленки, — тупо повторяю, уставившись на кроссовки и живо представляя, как прямо после того самого звонка перескочил через ограду, уносясь в лес за живым и невредимым мистером Ларкином. — Ты уверена?
— Абсолютно, — подтверждает Бринн. — Твой папа еще по-дурацки пошутил: «Тебя, можно сказать, звонок спас». — Она силится улыбнуться, только мне не до смеха. — В результате аккумулятор не зарядился, и мой отец вызвал аварийку и остался ждать, а твой отвез меня домой. Он еще какое-то время у нас посидел, пока папа не вернулся из гаража. Я помню, как ему позвонили из полиции… Трипп, кошмар какой. — Я наконец решаюсь на нее посмотреть: в зеленых глазах отражаются ужас и сочувствие. — Как получилось, что ты об этом не знал? Разве папа не сказал тебе, где был?
— Он начал было объяснять, что завозил счет в Сент-Амброуз, потом еще что-то, но я слушать не хотел.
Во время допроса в полиции я спешил заткнуть отца каждый раз, как он открывал рот. Полицейские наверняка допросили его отдельно, и он рассказал им про неисправность с машиной. Я никогда не спрашивал и вообще отказывался говорить о том дне. Настолько уверился в виновности отца, что не мог воспринимать его иначе как изворотливого лжеца и сосредоточил все внимание на том, чтобы Шейн, Шарлотта и я не отступали от нашего договора, чтобы я не сболтнул нечаянно о ссоре в школе, чтобы никто не узнал про…
— Амулет! — резко выпрямляюсь. — Серебряный медальон рядом с мистером Ларкином. Я думал… Готов был поклясться, что он принадлежит отцу.
— Возможно, — говорит Бринн. — Он мог его потерять, хотя совпадение действительно странное. — Ее глаза неожиданно загораются. — Подожди. На мистере Ларкине была цепочка. Она порвалась, так что медальон мог упасть, когда на учителя напали. — Бринн чуть не подпрыгивает от возбуждения. — Он еще у тебя?
— Не знаю.
Придя домой и улучив минутку, я не глядя сунул медальон в какой-то ящик. Может, он все еще там — только я не могу так быстро переключиться. Слишком многое на кону.
— Послушай, Бринн. Это очень важно… Скажи честно, ты ничего не путаешь и папа все время был с вами?
— Конечно, не путаю! С ним была я, мои родители, Элли. Папа сам потом заявил в полиции, что провел остаток дня на школьной парковке. По сути, он подтвердил алиби твоего отца. Господи!.. — Она крепко стискивает мои ладони. — Поверить не могу, что все это время ты считал отца виновным в смерти мистера Ларкина. Ведь достаточно было спросить! Если бы мы с тобой не разругались, я непременно рассказала бы, как он нам помог. Может, он и вор, но уж точно не убийца.
История, которую я придумал четыре года назад, — не более чем выдумка. Неправда. По идее, я должен пребывать на седьмом небе от счастья, однако внутри все онемело. Лучше не стало. Твердая уверенность в нависшем надо мной проклятии не прошла.
— Все равно я его покрывал, — говорю. — Не важно, что зря. Я был готов… Понимаешь, я умолчал, и мистер Ларкин так и ушел в могилу…
На этот раз Бринн не дает драматично откинуться на диванные подушки, а тянет меня за руки и возвращает в вертикальное положение.
— Нет уж, — чеканит она. — Прежде чем навешивать на себя новые обвинения, хотя бы свыкнись с мыслью, что старые беспочвенны. Тебе было всего тринадцать лет, ты испугался за любимого отца. У тебя никого, кроме него, нет, ребенку трудно с таким смириться. Хватит гнобить себя за то, что хотел его защитить. Это вовсе не делает тебя плохим человеком. И вообще, — добавляет она, внезапно отпуская мои руки, будто сообразив что-то важное, — у нас теперь проблема посерьезнее.
— Серьезнее, чем мои ложные показания?
