Господи! Мои щеки пылают, я глубоко вдыхаю, чтобы хоть немного успокоить бешено колотящееся сердце.
— В общем, Элли решила поймать вандала. — С трудом перевожу дыхание. — Повесила плакат в коридоре и оставила рядом фломастер, покрытый порошком, от которого при ультрафиолетовом свете кожа светится зеленым. — Я беру руку Мэйсона и разворачиваю ладонью вверх — при обычном свете ничего не видно. — Когда ты протянул Триппу руку, ладонь была вся зеленая.
Мэйсон выдергивает кисть.
— Триппу показалось, — говорит он.
— Я тоже видела перед тем, как мы вышли.
На его скулах проступают желваки:
— Подумаешь. Я просто взял фломастер. Что такого?
Действительно, что такого? Как бы мне хотелось, чтобы он был ни при чем. Достаю из кармана телефон и дрожащими пальцами снимаю блокировку. Меня реально мутит от значимости происходящего.
— Видишь ли, я кое-что выяснила про мистера Ларкина. Для себя, не для «Мотива» — оттуда я правда ушла. Так вот, наш учитель в прошлом сменил фамилию, у него была мачеха и сводный брат нашего возраста, и… — Как там говорила Элли? «Разбираться в книгах и разбираться в людях — разные вещи». Я ну совершенно не разбираюсь в людях. — Скажи, ведь это твоя мама?
При виде статьи из «Профсоюзного лидера» о Лайле и Майкле Роббинс Мэйсон бледнеет.
Как же я ее раньше-то не узнала? Между четвертым и восьмым классами я побывала у них дома миллион раз. Конечно, его мать гораздо старше, чем Лайла Роббинс на фотографии, и волосы теперь не осветленные, а темные. Миссис Рафферти носит очки, никогда не красится и, возможно, сделала ринопластику. И все же не будь я так зациклена на Шейне Дельгадо, могла бы заметить сходство. Единственное оправдание: я до этой самой секунды не знала, что отец Мэйсона — не родной.
— Да. — Друг отдает мне телефон, глаза уставились в никуда. — Я… Я никогда тебе не рассказывал, потому что дело давнее и потому что…
— Ты не хотел, чтобы я знала о твоем родстве с мистером Ларкином?
— Дальнем родстве, — поправляет он.
— Так ты расскажешь мне, что случилось?
Телефон по-прежнему зажат в пальцах, в голове — полный бардак. Припоминаю, что, когда умер мистер Ларкин, Мэйсона в Стерджисе не было — они всей семьей навещали бабушку с дедушкой во Флориде. Вернулись только после похорон. То, что друг непричастен к смерти учителя, — неописуемое облегчение, хотя я и так знаю, что Мэйсон мухи не обидит.
— С чего начать? — деревянным голосом спрашивает Мэйсон.
— Ты помнишь своего… отца? — спотыкаюсь на последнем слове.
— Естественно. — В голосе друга слышно раздражение. — Я с ним четырнадцать лет прожил. Мой папа и есть мой отец.
— Ну да, то есть… помнишь ли ты… Декстера?
— Нет. — Мэйсон зажимает кисти коленями. — Совсем не помню. Знаю только от матери, что она связалась с ним по молодости и по наивности. И довольно скоро поняла, что он за человек. Я постоянно болел, он запрещал меня лечить, ее практически из дома не выпускал.
— У тебя астма, — констатирую. Браво! Еще одна упущенная мною деталь.
— Я давно бессимптомный, — говорит Мэйсон. — Какая-то хроническая штука в легких еще, наверное, сидит, но особо не беспокоит. — Он стреляет глазами в мою сторону. — Но ты права, ингалятор у меня есть. Я им просто не пользуюсь.
Киваю, пытаясь соображать.
— Значит, твоя мама сбежала, когда тебе было три года?
— Да. Декстер сделал из дома неприступную крепость: на окнах решетки, на дверях висячие замки. Только на одно окно не поставил — рассудил, что оно слишком маленькое. Через него-то мы с мамой и вылезли.
Мэйсон тяжело вздыхает и продолжает тревожным голосом:
— Родственников у мамы нет. Родители умерли, когда она еще в школе училась. Мистер Соломон — старый друг ее отца, ему-то она и позвонила.
— Подожди, — прерываю я. — Наш мистер Соломон, из Сент-Амброуза?
Мэйсон кивает.
— Он откликнулся, перевез нас в Стерджис и помог маме найти жилье и работу. Кстати, он же познакомил ее с отцом. Когда они поженились, она взяла его фамилию и сменила мою. Мы хорошо жили.
— Пока здесь не объявился мистер Ларкин?
— Не совсем. Поначалу он казался мне таким классным… — Голос Мэйсона срывается. — Крутой учитель, которому до меня есть дело. Он с таким интересом обо мне расспрашивал! А однажды, незадолго до смерти, попросил остаться после школы — поговорить насчет сочинения по Шекспиру. Я обрадовался, думал, получу какую-нибудь награду. — Мэйсон качает головой. — Вместо награды Ларкин открыл мне, кто он.
— А ты что? — спрашиваю.
