– Они не такие, как мы.
Энди заводит двигатель и срывается с места. Из-под колес летит гравий, и машина выезжает за ворота.
Помогаю Клеменси распаковать «Ванитас» в находящейся в задней части галереи студии для частного показа. Мы долго возимся в поисках освещения, при котором картина произведет наилучший эффект. Пока работаем, пытаюсь раскрутить Клеменси на откровенный разговор, однако та вежливо пресекает все попытки, пока у меня не начинает складываться впечатление, что ей неприятно мое общество.
Наконец картина пристроена, и мы на миг застываем, восхищаясь шедевром.
– Carpe diem, – говорю я.
– Что?
– Лови момент. Тут ведь четко выраженное послание к зрителю, вам не кажется?
– Мне за это не платят, – отрезает Клеменси, и я начинаю жалеть, что не умею держать язык за зубами.
Фавершем настаивает на обеде в приличном месте, считая, что первый день работы следует отметить.
Нас тепло приветствует явно хорошо ему знакомый метрдотель. Залы здесь выдержаны в довольно-таки напыщенных тонах: ковры с богатым узором, по углам отсвечивают бархатные банкетки в золотой и малиновой гамме… Сразу всплывают в памяти папские мантии периода декаданса со средневековых портретов. Столы накрыты накрахмаленными белоснежными скатертями, свисающими длинными изысканными складками.
Фавершем заказывает нам устриц, затем рябчиков.
– Сейчас как раз сезон, – замечает он.
Ужасно хочу его кое о чем спросить.
– Насколько хорошо вы знали моего отца?
– Очень хорошо. Вместе прошли Итон, вместе поступили в Оксфорд. Александер учился в Куинз-колледже, я – в Баллиоле, однако мы состояли в одних и тех же студенческих обществах, так что всегда были близки. Да и в городе после выпуска виделись часто.
Под «городом» Джейкоб, очевидно, имеет в виду Лондон. Если вращаться в тех кругах, что Фавершем с отцом, наверняка столица и вправду сводится до границ небольшого городка. Вероятно, за пределы Мейфэр они выходили нечасто.
– Нет-нет, просто налейте, – останавливает Джейкоб официанта, предлагающего нам продегустировать заказанное вино. – После того как Александер женился, мы стали встречаться реже, и все же Джинни время от времени спускала его с поводка.
– Чем он занимался?
– Разве вы не знаете?
– Слышала, что папа работал в Сити, был секретарем по протокольным вопросам в «Берлингтоне», а вот что это конкретно значило – понятия не имею.
Разыскав в свое время папин некролог в интернете, я с удивлением поняла, что знала о нем далеко не все – это касалось и должности в клубе. Расспрашивала мать, но та отказалась обсуждать со мной его жизнь. «Он много трудился и много играл» – вот и все, что мне было сказано.
Фавершем элегантно вскидывает брови, чешет подбородок и наконец разворачивает на коленях накрахмаленную салфетку.
– Понравилась вам «Ванитас»?
– Восхитительная картина.
– Помните, что находится в правом нижнем углу холста?
Пытаюсь представить себе полотно. Череп с зубами, напоминающими осколки каменной кладки, покрытая плесенью гроздь винограда… Ниже – опавшие, закрученные на кончиках лепестки и – разумеется! – разбросанная колода карт. В самом верху – пятерка червей.
– Он играл в карты?
Если Фавершем намекает, что отец имел высокооплачиваемую работу в Сити, то в этом есть смысл: Александер Холт, с его-то имиджем героя, ни за что на свете не согласился бы на скучную службу. В обществе его обожали. Могла ли его служба не соответствовать высокому личному статусу? «Твой отец у меня на первом месте», – как-то обронила мать, и я ее понимала, хотя сознавать это было больно. Ее слова укрепили во мне преклонение перед папой.
Фавершем, вздохнув, вытирает рот салфеткой. Обычный иронический огонек уходит из его глаз. Теперь в них светится сочувствие, и мне становится неприятно.
– Дорогая, ваш отец был профессиональным игроком.
– Что?
– Он еще в Оксфорде обнаружил, что у него здорово получается.
– Я знаю, что он играл, – к нам часто приходили перекинуться в карты его друзья, но никогда не думала, что папа делает это профессионально.
Представляю себе покрытый сукном квадратный стол в углу голубого зала. После ужина к нему придвигали стулья, и отец с изысканно одетыми друзьями рассаживались вокруг. На сукно ложились колоды карт, появлялись тяжелые пепельницы и граненые бокалы. Мать к ним никогда не присоединялась – обычно устраивалась на тахте у камина, курила и наблюдала за игроками.
Много ли денег проигрывалось в такие вечера? Мне никогда не приходило в голову об этом задумываться, потому что банкнот на столе я не видела. Помню, как один из друзей отца уехал ночью после бурной ссоры, однако я тогда не связала его гнев с проигрышем. В детстве предполагала, что взрослые садятся за карты по тем же причинам, что и мы с Ханной порой играли в «Счастливую семейку» или в «Снап», то есть ради развлечения.
